На первую страницу

 

Хроника жизни и творчества

Стихи

    Стихотворные сборники

    Алфавитный указатель

    Стихи Рубцова в переводах

Письма

Страницы прозы

Переводы

Критические работы

 

О Рубцове

    Исследования

    Очерки, заметки, мемуары

    Воспоминания современников

    Книги о Рубцове

    Критические статьи

    Рецензии

    Наш Рубцов

    Посвящения

    Дербина

 

Приложения

    Документы

    Фотографии

    Рубцов в произведениях художников

    Иллюстрации

    Библиография

    Фонотека

    Кинозал

    Премии

    Ссылки

 

Гостевая книга

Контакты

Рейтинг@Mail.ru
КНИГИ О НИКОЛАЕ РУБЦОВЕ

Нинель Старичкова

НАЕДИНЕ С РУБЦОВЫМ

продолжение

 

          С этими словами он резко встал из-за стола и, не глядя ни на кого и не прощаясь, пошел к выходу. Прошло несколько минут. К столу Рубцов не возвращался. "Неужели ушел? " - вслух вырвалось у меня. "На вокзал, наверное. В городе у него никого нет", - услышала я в ответ не помню от кого. "Если он недалеко ушел, - подумала я, - догнать и предложить свой дом". Тихонько сказала о своей мысли сидевшему рядом В. Пашову, тот одобряюще кивнул:

        - Да, Неля, помоги ему, если можешь...

        С трепетом в душе, но решительно я пошла к выходу. Рубцов стоял у раздевалки в сером демисезонном, не по размеру пальто, на голове - черная папаха, на ногах - те же серые с загнутыми голенищами валенки. Возле него толпились незнакомые мне молодые люди. Они о чем-то беседовали.

        Увидев меня, он спросил:

        - Вы тоже уходите?

        - Да, - ответила я, - пора домой. И добавила:

        - Мне нужно с вами поговорить... Рубцов оставил своих собеседников и подошел ко мне. Набравшись смелости, я спросила:

        - Правда, что у вас никого нет близких в городе?

        - Правда, - ответил он. Тогда я сказала:

        - Я живу недалеко отсюда. Вы можете переночевать в моем доме.

        Он даже посветлел лицом, улыбнулся:

        - Хорошо, пойдемте. Но я мог бы и на вокзале...

      Дорогой Рубцов разговорился, расспрашивал, давно ли я живу в Вологде. Сказал, что раньше он тоже жил здесь. Заинтересовали его и мои стихи. Спросил, давно ли я их пишу.

        - Я помню, как вы... - и вдруг, - А что это мы на Вы?! Да, я помню, как ты читала.

        Потом повторил восторженно, с ударением на слове "как":

        - Как ты читала!

        А я про себя отметила: "Он слышал только звук, а содержания словно и не было. Вот это рецензия! " Но тут же согласилась: "Все правильно. Главное - настроение. Лучше, пожалуй, об этом не скажешь".

        Так между нами с первых слов установилось понимание. Как будто давным-давно знали друг друга и вот встретились после долгой разлуки, разговорились.

        Вечер был очень морозный, где-то около 25-30 градусов, обжигало дыхание, разговаривать было трудно. Он часто вынимал руки из карманов, согревал их дыханием.

        Заметив в моем взгляде: "Такой мороз, а голорукий...", пояснил:

        "Перчатки другу подарил".

        Дальше мы шли почти молча. Было тихо и безлюдно. Под ногами скрипел снег, на темном небе ярко горели звезды. На улице Ленина, возле "Гастронома", Рубцов сказал:

        - Мне еще сюда надо.

        Зашли вместе. В магазине светло и тепло, тихо. Времени около двенадцати ночи, покупателей почти не было. Николай подошел к витрине с конфетами (их было так много, что глаза разбегались) и спросил:

        - Какие конфеты ты любишь? Я даже растерялась: никто мне такого вопроса не задавал. Большого достатка в семье у нас никогда не было. Шоколадными конфетами я не избалована. Рубцов ждал ответа. Я молчала.

        Тогда он нетерпеливо:

        - Ну хоть что-нибудь ты можешь себе выбрать?

        У меня в глазах рябило от ярких конфетных оберток и названий. И вдруг знакомое - "Ласточка"? Показываю ему:

        - Вот эти...

        - Почему? - удивился он. Отвечаю, что люблю эту птицу.

        - Но ведь я ее тоже люблю,- сказал тихо, удивляясь такому совпадению.

        Рубцов купил целый килограмм конфет (позднее узнала, что, может быть, на последние деньги) и подал со словами:

        - Это тебе.

        Потом взял четвертинку водки и сунул в карман:

        - Это для меня.

        И сразу же громко, не обращая внимания, что рядом кто-то может услышать:

        - Мне еще ни с кем не было так легко и просто, как с тобой.

        Надо сказать, что у нас в дальнейшем были часто беззвучные разговоры. Подумаю, посмотрю на него, он так часто-часто покивает головой, дескать, "все понял".

        Почему я пишу об этих мелочах? Да потому, что поэт проявлялся во всем, что было близко ему. Рубцов всегда был и будет загадкой, и никогда этот феномен не разгадать, как не разгадать тайну природы.

        Во время общения с ним часто приходилось сталкиваться со многими парадоксами. Вот и в тот первый вечер, когда мы шли по пустынным зимним улицам, после сказанного в мой адрес: "Легко и просто... ", он ушел в себя. До самого моего дома ни он, ни я не промолвили ни одного слова. Какая-то тайная нить соединила нас в этот вечер и держала все последующие годы до самого конца его жизни. Да что говорить, я и сейчас не могу себе объяснить, почему Рубцов является мне во сне вновь и вновь после всего случившегося.

        ... Мой дом, третий этаж, коммунальная квартира. Я до сих пор живу а ней и ни за что не соглашаюсь поменять на более удобное жилище; здесь был и даже какое-то время жил поэт Николай Рубцов.

        В смежной комнате уже спала семья брата (у них малолетний ребенок). Собиралась спать мама, когда мы с Рубцовым вошли в слабо освещенное ночником мое жилище. Своего гостя я представила так:

        - Мама, это поэт Николай Рубцов, у него нет никого знакомых в городе. Он будет ночевать у нас.

        Мама, конечно, была удивлена такому ночному гостю, тем более что мужчин я в дом никогда не приводила. Близких знакомых, кроме ребят-литкружковцев, у меня не было. Семьей к тому времени я тоже не обзавелась.

        Мама ни слова не говорит, но чувствую: сердится, И пока Рубцов в коридоре снимает пальто, начинаю ей быстро шептать на ухо:

        - Это же не просто знакомый поэт, это - великий поэт, и у него совсем никого нет в городе.

        Рубцов заходит в комнату, выставляет водку рядом с кульком конфет, который я успела положить на стол. Мама на все это смотрит укоризненно и ложится спать на старую никелированную кровать, которую отец купил еще до войны в Ленинграде. Диванчик, где стелю Рубцову, - напротив.

        - Ну, все готово, - говорю, - можешь спать. А он:

        - А ты куда? Разве не со мной? Зачем тогда меня приглашала? Я мог бы и на вокзале...

        Он схватил меня и не прижал, а притиснул к себе так плотно, что слышала, как гулко стучит его сердце. Стал целовать с такой страстью, что я чуть не задохнулась и с трудом вырвалась из его объятий. Была обескуражена: "Что же это такое? Я ведь привела его не за этим... Так вот каким бывает поэт!"

        Николай был рассержен; не глядя на меня, налил в стакан водки, выпил, задумался.

        Я вышла на кухню и очень боялась, что он уйдет. Но куда? На вокзал? В таком виде? Прошло, пожалуй, минут десять, пока я приходила в себя, а когда вошла в комнату, Рубцов уже лежал лицом к спинке дивана и казался спящим. Я залезла к маме на кровать, долго не могла заснуть и слышала, что Николай часто вздыхал, ворочался, видимо, тоже было не до сна.

        После полубессонной ночи я встала рано. Рубцов еще спал, а может, притворялся, что спит.

        Прошла мимо него на кухню. Обычные пожелания соседям доброго утра, несколько вежливых фраз. Ставлю на плитку чайник, возвращаюсь в комнату. Рубцов стоит возле дивана, держит в руках порванную простыню. Растерянно и виновато посмотрел на меня: мол, что я наделал. Успокоила его, что белье ветхое и он здесь ни при чем.

        При утреннем свете Рубцов, не скрывая удивления, разглядывал комнату, улыбался:

        - У тебя как в саду. 

        Действительно, многие мне это говорили, потому что стены были оклеены обоями с рисунком цветущих яблонь и почти треть комнаты занимал цветок-гибискус. 

        Обратил внимание Николай и на журнальную репродукцию с картины Айвазовского, приколотую на стенке возле дивана.

        - Почему?

        - Просто люблю море.

        - Но ведь я же моряк! - воскликнул.

        То ли был удивлен, что у нас общие привязанности, то ли хотел убедить меня, что раз люблю море, то и моряка должна любить.

        Пристально рассматривает портрет отца над маминой кроватью, поворачивается ко мне:

        - Кто?

        - Мой отец, - говорю, - умер в 62-м году.

        После свежего крепкого чая (таким у нас всегда был завтрак) Рубцов попросил показать ему семейный альбом. И сразу же, с первой страницы, только взглянув, то ли удивленно, то ли утвердительно высказался:

        - У тебя все - моряки. Но я тоже... (горделиво тряхнул головой и усмехнулся) моряк!

        В альбоме действительно были фотографии моряков: двоюродные братья в свое время служили на флоте.

        Рассматривая альбом, Николай Рубцов больше всего обращал внимание на старые пожелтевшие фотографии.

        - Это моя бабушка Пелагея Анатольевна, - пояснила я, - коренная крестьянка из Белозерья.

        Рубцов провел рукой по фотографии, словно хотел погладить натруженные руки старушки, лежащие на коленях. Выделил он среди прочих и мою маму!

        С первых дней нашего знакомства Рубцов с большой теплотой и любовью относился к моей маме. В моих фотографиях искал и не находил с ней сходства. Смотрел то на маму, то на снимки, перебирая их, удивлялся:

        - Ты везде разная. Словно совсем другой человек.

        - А какая лучше? — поинтересовалась я.

        - Вот эта! - он показал снимок, где мне было 18 лет.

        - А это что? -- кивнул на серию снимков, где изображены зерноток, домики, вагончики.

        - Это зерносовхоз "Павлодарский", я там работала на целине по комсомольской путевке.

        Он оценивающе, удивленно посмотрел на меня (далеко не хлеборобский вид).

        - Кем?

        - По своей специальности: фельдшером-акушеркой.

        Ответ показался ему неубедительным. И тогда я достала из комода и показала комсомольскую путевку, удостоверение о награждении знаком "За освоение целинных и залежных земель", диплом об окончании медицинской школы. Он, внимательно просмотрев книжечки, сказал:

        - Вот ты какая!

        - Какая? - говорю.

        - Стихи пишешь... Мне бы кого-нибудь попроще.

        Из диплома выпал тонкий листочек, где выставлены оценки. Подобрала, а он:

        - Ну-ка, ну-ка, покажи. 

        Остался доволен:

        - Почти все пятерки. 

        И шуточно-хвастливо:

        - А я тоже хорошо учился. 

        Я уже положила на место документы, хотела закрыть и убрать альбом, но Рубцов остановил меня. Взял сложенный пополам белый лист, видимо, из любопытства - что там?

        Развернул лист, задумался:

        - Интересно, как это было... 

        Внутри белого листа на обеих сторонах наклеены вырезанные из черной бумаги мои силуэты. Сделаны они в Крыму, где я отдыхала у своей двоюродной сестры летом 1959 года.

        - Как это было? - повторила я про себя. - Он увидел меня в прошлом веке. 

        И в тон ему, чтобы поддержать эту иллюзию, ответила:

        - Я из XIX века. И он серьезно:

        - А я тоже хочу...

        Но сразу стушевался, не договорил. Кто знает: то ли он хотел жить в прошлом веке, то ли иметь свой такой же силуэт.

        Мне не очень хотелось, чтобы он заговорил о моих стихах. Я критически отношусь к своему творчеству, знаю слабые места. Как это показать самому Рубцову? Высмеет.

        А он, закрывая альбом, попросил:

        - Теперь свои стихи покажи. Я отнекивалась, упрямилась, говорила, что стихи слабые, что их в газетах не печатают. Но он настоял на своем. Когда прочитал один из моих первых стихов:

        - "Я нашла тебя, ты жень-шень", - быстро поднял голову от листа, сверкнул в мою сторону глазами. - Так они же журнальные!

        Я чувствовала себя неловко: рифмы были неточные, а он продолжал вслух:

        - "Я останусь с тобой навеки

        Под надежною крышею дома,

        Ну а если ты жизнь человеку

        Возвратить пожелаешь другому?"

        И хотя бы одно замечание! В далекие 60-е годы на стихи была мода. И от стихов требовали: "Ура! Ура! ".

        Рубцов вздохнул:

        - У меня ведь тоже не все печатают, требуют написать о тракторе на поле. А я на этом поле не трактор вижу, а камень, которому миллионы лет. Вот о чем я хочу написать.

 


<< стр.2 >>

   
avk (c) 1998-2016

Все права на все текстовые, фото-, аудио- и видеоматериалы, размещенные на сайте, принадлежат авторам или иным владельцам исключительных прав на использование этих материалов. При полном или частичном использовании материалов, предоставленных авторами специально для сайта "Душа хранит", ссылка на http://rubtsov-poetry.ru обязательна.

▲ Наверх