Сейчас уже никто не может, наверное, сказать по какому конкретному случаю появилось это прославленное четверостишие. Таких случаев, по слухам, было предостаточно... И за точность слов никто не может уже ручаться, тем более сам Николай Рубцов иной раз менял слова, добиваясь наилучшего выразительного и художественного результата. Мы не будем порицать поэта за эти во многом шуточные, но и правдивые стихи. Нашей задачей видим собрать известные на сей день интерпретации четверостишия и его оценки на протяжении шести десятков лет после написания, а также истории появления этого блестящего экспромта поэта явно выдохнутого в ответ на какое-то обвинение в непристойном поведении, вернее поучении как надо вести себя поэту. Вот от творческих людей писателей, поэтов, в первую очередь, и хочется получить анализ этих строк. Думается, что собрал не все случаи связанные с этим экспромтом, и буду рад вашим замечаниям и записанным воспоминаниям по поводу его написания и публикации.

Начнём, пожалуй, с Бориса Тайгина, которому этот случай рассказал однокурсник Николая Рубцова Михаил Коносов. Он, даже, по просьбе Тайгина, записал его.

«...Рубцов и Коносов в коридоре Литинститута шумно разговаривали. Проходивший проректор сделал говорунам замечание. И тут буквально глядя в глаза проректору и чуть ли не взяв его за лацканы пиджака, Рубцов выдал:

Быть может, я для Вас в гробу мерцаю,
Но, должен я сказать в конце концов:
Я, Николай Михайлович Рубцов
Возможность трезвой жизни отрицаю...

Коносов и проректор так были ошеломлены реакцией Рубцова, что все дружно рассмеялись» [1].

Вроде бы удачная шутка - экспромт на лицо и только. Но, такие экспромты от Рубцова мгновенно становились легендарными в стенах Литературного института и уже разобраться в них и выяснить первопричину появления четверостишия не представлялось возможным. В пересказах добавлялись свои мнения, подробности, немного менялись слова в этом замечательном экспромте. Ценилась свежесть строк, нетривиальность отношения в них к окружающему миру. Это понимали и студенты и преподаватели института. Наверное, поэтому и остались эти строчки, наряду с другими подобными «опытами в стихах» Рубцова и некоторых других студентов в истории Литинститута.

Василий Макеев так расценил этот экспромт в своих воспоминаниях:

«...Пили в литературной среде ничуть не больше, чем сейчас, и будь Рубцов рядовым поэтом, его гульба никого бы не трогала. Конечно, последние год-другой с ним стало тяжело в застолье, а так ведь и гулял он, бродяга, талантливо. Одна объяснительная записка чего стоит, в которой он объяснил ректору института своё непутевое поведение:

Быть может, я в гробу для Вас мерцаю,
Но заявляю Вам в конце концов:
Я, Николай Михайлович Рубцов,
Возможность трезвой жизни — отрицаю!» [2].

А вот уже другой друг Рубцова вспоминает письменно об этом случае и совсем другое действо совершает Николай Рубцов в мемории Валентина Сафонова.

«... Не зная иного выхода для своей печали, шёл на скандал, на чудачества. В комнате общежития размашисто, через всю стену, начертал ломаными, неровными строчками: «Я, Николай Михайлович Рубцов, возможность трезвой жизни отрицаю!..». Как топором врубил! Тут, на грех, комиссия с проверкой общежития. Вселенский скандал! Приказ об изгнании из стен. Студенты снарядили делегацию к ректору — с трудом отстояли...» [3].

Воспоминания А. И. Лукьянова о том, как он помог студенту Рубцову воспроизводятся по письму последнего рубцововеду Сергею Лагереву и показывают может быть истинное отношение руководства Литинститута к четверостишию Рубцова, которое только могло усугубить ситуацию с исключением Николая Рубцова из числа студентов, но обошлось...

«Где-то в конце 1964 года, (в то время я был заместителем заведующего отделом Президиума Верховного Совета СССР), мне позвонил поэт Александр Яшин и попросил принять его по очень важному делу. В назначенное время Яшин пришёл не один, а с поэтессой Вероникой Тушновой. Суть их просьбы была такова: вологодского поэта Николая Рубцова исключили из Литературного института, и Яшин с Тушновой просили меня посодействовать о его восстановлении. К этому времени я уже знал имя поэта, читал подборки его стихов в журналах «Молодая гвардия», «Юность», «Октябрь», и понимал, что Николай Рубцов – это большой талант, что это настоящее явление в русской поэзии. Я позвонил в Литературный институт, представился, и поговорил о Николае Рубцове с ректором (сейчас точно не помню фамилию). Говорил, примерно, следующее: «Как же вы не понимаете? Вы совершаете непростительную ошибку. Вы отчисляете из института, может, второго Есенина! Этого категорически нельзя допустить!» (Кстати, почти тоже самое говорил В. Кожинов своему отцу, когда тот не пригласил Рубцова в свой дом в новогоднюю ночь 1965 года. – С.Л.) Меня вежливо выслушали и пообещали дело это уладить. Через какое-то время перезвонили и уведомили о том, что поэт восстановлен, но только на заочное отделение. А для того, чтобы показать мне, я так понимаю, на какие уступки идут руководители Литинститута, прислали даже копию строчек Николая Рубцова, которые «ходили» по институту, они сейчас известны всем:

Возможно, я для вас в гробу мерцаю,
Но заявляю вам в конце концов:
Я, Николай Михайлович Рубцов,
Возможность трезвой жизни отрицаю.

Николай Рубцов был восстановлен в Литинституте, а потом и успешно закончил его» [4].

Вологодский прозаик Владимир Степанов так описывает события, предшествовавшие написанию рассматриваемых строчек Николая Рубцова.

«...События там развивались приблизительно так. Сначала его исключили из литинститута за нарушение дисциплины, a потом одумались, сообразив, что изгнали из института единственного из всех там обучающихся настоящего, уже сложившегося поэта, а одумавшись, решили заманить его хотя бы на заочное отделение. Но для этого от Рубцова требовалось тоже заявление с просьбой... Просить же он не умел и терпеть не мог. И, говорят, написал тогда там, вместо заявления, такие строки:

Быть может, я для вас в гробу мерцаю.
Но заявляю вам, в конце концов:
Я, Николай Михайлович Рубцов,
Возможность трезвой жизни отрицаю.

От бравады и гордости, от обиды написал он такое, по-моему. А ректор института, якобы, расплакался над таким «заявлением» и отдал приказ всё же зачислить Рубцова на заочное, чтобы имелись вроде бы законные основания выдать ему потом диплом об окончании Литинститута.

Ведь точно так же был исключен из литинститута Евгений Евтушенко, да так и не получил диплома о высшем образовании. И Сергей Михалков тоже учился, да не закончил и диплома не имеет. Об этом я слышал от того самого ректора.

Впрочем, таких полулегенд о Рубцове ходило немало. В них можно было верить и не верить. Но я — верил, потому что имел на то основания, о чем и расскажу чуть ниже...» [5].

Вот к какому интересному выводу приходит автор биографии Н. М. Рубцова в серии «ЖЗЛ» Николай Коняев после публикации многочисленных объяснительных записок студента Рубцова руководству Литинститута.

«...Приведённые мною объяснительные записки и заявления студента Рубцова несколько не соответствуют образу бесшабашного поэта, который рисуют авторы некоторых воспоминаний. Его знаменитое «Возможно, я для вас в гробу мерцаю» попало в руки Серегина. Он вызвал Рубцова к себе. Между ними состоялся короткий разговор. Ректор спросил: «Это ваше заявление, Рубцов?» Коля ответил: «Да». Ректор с сожалением посмотрел на Рубцова, как-то весь съёжился и с горечью сказал: «Коля! Это же мальчишество! Иди».

А стихи были такие:

Возможно, я для вас в гробу мерцаю,
Но заявляю вам в конце концов:
Я, Николай Михайлович Рубцов,
Возможность трезвой жизни отрицаю.

Процитированные нами воспоминания — не ложь, не обман. Бесспорно, что подобная трактовка разговора исходит от самого Рубцова. И этот трансформированный в легенде облик все-таки более точно отражает состояние души автора «Тихой моей Родины», «Прощальной песни», нежели ставящие двадцатисемилетнего поэта в унизительное положение выкручивающегося школяра объяснительные записки.

Хотя... Ведь и эти заявления, и объяснительные записки — истина. Та горькая истина, о которой исследователи творчества Рубцова и авторы воспоминаний стараются почему-то не думать…[6].

Не прошёл мимо оценки четверостишия и Вячеслав Белков, называя его миниатюрой.

«В основном меткие строки Рубцова жили (да и сейчас живут) в устной форме. Популярны, скажем, экспромты поэта студенческой ещё поры. Начиная со знаменитого четверостишия:

Возможно, я для вас в гробу мерцаю.
Но говорю я вам в конце концов:
«Я, Николай Михайлович Рубцов,
Возможность трезвой жизни—отрицаю!»

Некоторые строки этого экспромта имеют у публикаторов варианты. Очевидцы, мемуаристы по-разному рассказывают и о том, как эта миниатюра была впервые обнародована — устно или письменно, в виде заявления ректору Литинститута Серегину» [7].

Трактуется появление этого четверостишия и несколько другими обстоятельствами. «...Что ждал Николай Рубцов от Литинститута? Не только изучения основ стихосложения и других специальных дисциплин, но и серьёзных разговоров о Родине, о поэзии, о назначении поэта... Однако - не тот был уровень преподавания, а прежде всего - не тот уровень духовной жизни в столице. Тесно и душно оказалось поэту в рамках благочинной советской литературы, не вписывался он в эти рамки, также как и в московскую литературную среду. Протестовал против жёсткости и бездуховности поэт:

Возможно, я для вас в гробу мерцаю.
Но говорю я вам в конце концов:
«Я, Николай Михайлович Рубцов,
Возможность трезвой жизни отрицаю!» [8].

Закончить же, видимо, придётся выдержкой из личного письма замечательного поэта Михаила Анищенко, в котором строки Николая Рубцова и объяснение и страшная правда, надо только правильно к ним относиться, не рубить с плеча отторжения... В словах Анищенко и повторяющиеся судьбы поэтов и несоизмеримая, иногда, плата за творческое вдохновение.

"...Я начинаю писать на восьмой день после запоя. Всё во мне сгорает за эти восемь дней, как в аду. Одна душа остаётся - чистая-чистая, и вот здесь-то приходят стихи. Новый запой - творческий: до трёх тысяч строк одним махом, только записывать успевай. Я писал об этом большую статью, но не захотел её сохранить на потеху идиотам. Всё, что ты пишешь, Сергей, очень хорошо и страшно знаю. Это каждый раз умирание и воскрешение. Сотни жизней в одной. Я не пил 15 лет, потом ещё 5 лет, и был примерным семьянином и отменным наёмным работником. Ничего не написал!

Однажды хотели добрые большие люди Николая Рубцова подлечить: предложили ему поехать в санаторий, но с одним условием, чтоб не пил. Он попросил время подумать. А утром принёс смятую салфетку, где были строки:

Я вам скажу в конце концов:
Пусть я для вас в гробу мерцаю,
Я, Николай Михайлович Рубцов,
Возможность трезвой жизни отрицаю.

Так что, держись, брат. Я ведь знаю, что, будучи пьяным, ты не написал ни одной строчки. Я - тоже. Какие же строчки, когда сгораешь живым?"[9].

Сейчас подумалось, а зачем я написал статью на эту тему, вернее собрал свидетельства об этих четырёх строчках Н. М. Рубцова (не все собрал и не всё из собранного опубликовал)? Так ли важны в творчестве поэта эти слова. Но то, что они служат кому-то оправданием, кому-то забавным случаем, а кто-то и всерьёз будет говорить, что вот видите при советской власти только так можно было жить... Но, это только слова, а четверостишие Н. М. Рубцова будет ещё долго обсуждаться, обязательно войдёт в его полное собрание сочинений, ибо оно уже давно и безвозвратно принадлежит русской поэзии двадцатого века...

---

---

Материал предоставлен автором