Пьесу ПОМИНКИ о жизни поэта Николая Рубцова его биограф – Николай Михайлович Коняев – писал на стыке двух тысячелетий и закончил в 2000 году. Время было переломное – дыра 90х ещё зияла в коллективном сознании страны. Идея самоидентификации православной России была востребована в патриотическом писательском сообществе, и наоборот, вызывала категорическое неприятие у прозападных филологических либералов. На волне этого литературного противостояния и разворачивается действие пьесы полное резких контрастов и неожиданных поворотов. Феноменальное знание биографии Рубцова и понимание истинной народности его поэтического дарования позволило автору «оживить и расставить по местам» многочисленных друзей и недругов ПОЭТА, и, кроме того, впервые дать исчерпывающий психологический портрет его убийцы. После нескольких неудачных попыток с моей стороны пристроить пьесу в московские театры, Николай Михайлович Коняев собирался переработать сюжет, но не успел.

Максим Викторович Козлов
07.06.2026

ПОМИНКИ

пьеса
СПб, 2000 год

Действующие лица

РУБЦОВ
УБИЙЦА РУБЦОВА
БОМЖ
ЗЭК - ДРУГ ЮНОСТИ РУБЦОВА
МОСКОВСКИЙ ДРУГ
ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ
ТОТЕМСКИЙ ДРУГ
БИОГРАФ РУБЦОВА
ЖУРНАЛИСТ, ОН ЖЕ ИСПОЛНЯЕТ РОЛЬ ЛИТЕРАТУРОВЕДА
ТАЯ – ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ РУБЦОВА
ГЕТА – ЖЕНА ПОЭТА
ВАЛЕНТИНА – РОДСТВЕННИЦА РУБЦОВА
ГАЛЯ – СОСЕДКА РУБЦОВА
МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР
СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР
СУДЬЯ
КАВКАЗСКИЙ ПОЭТ

По ходу действия пьесы на сцене течет три рода времени.
Обычное время – те несколько дней торжеств, связанных с увековечиванием памяти Рубцова. Протекают эти дни в летней Вологде.
Время жизни – время, в котором совершаются признания и измышления стареющей убийцы.
И вечное время – время, в котором появляется Рубцов, время, в которое переносятся герои пьесы в своих воспоминаниях. У этого времени нет последовательной хронологии, нет постоянного места... Действие эпизодов этого времени происходит и в Москве, и в Вологде, и в Тотьме, и в Приютино, и в Никольском...
Все три времени должны быть отделены друг от друга музыкальным и световым оформлением... Лишь иногда по ходу действия пьесы эти времена будут пересекаться между собою.

ПЕРВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Часть сцены представляет кладбище. Много тумбочек со звёздами, много крестов. На переднем плане могильная оградка, столик, скамейка. Край кладбища легко трансформируется в парк, в болото, в окраинную улочку. Другая часть сцены будет изображать то отделение милиции, то зал суда, то ресторанный зал, то клубное помещение...

ПЕРВОЕ ПРИЗНАНИЕ

Отделение милиции. Ночь. Тусклая лампочка. Выкрашенный в казенный цвет барьер, деревянная скамья. Дверь в камеру. Решетка на темном окне.
Двое милиционеров возятся с пьяным бомжом.

БОМЖ. Отпустите меня! Мне письмо надо спросить!

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Документы у тебя есть, урод?

БОМЖ. Какие документы?! Я письмо шел спросить!

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. В четыре часа ночи?! Федор, запри его в камеру.

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Он же загадит все!

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Тебе что ли сидеть там? Запри... Если загадит, убрать заставим. Языком вылижет!

БОМЖ. Мужики... Я же письмо только спросить хотел...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Сейчас спросишь... Сейчас тебя самого в ящик запакуем!

Заталкивает мужика в камеру.
Сонной дымкой затягивает мутновато-синие стены, крашеный коричневой краской барьер...
Хлопает дверь. В белом морозном воздухе появляется в отделении женщина. Это – убийца. Она в валенках, на голове – туго замотанный платок.

УБИЙЦА. Арестуйте меня.

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. (смотрит на молодого) Трезвая?

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. (подходит к женщине и принюхивается) Вроде не пьяная...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. (зевая) Тогда завтра пусть приходит... На сегодня план выполнен...

УБИЙЦА. Арестуйте меня. Я человека убила.

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Ты?!

УБИЙЦА. Я... Я нечаянно... Я не знаю, как получилось...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Где?

УБИЙЦА. Дома.

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Дома?!

УБИЙЦА. Да... У него дома... Я жила у него...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Т-так... Убитого как звали?

УБИЙЦА. Рубцовым... Николай Михайлович Рубцов...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Фамилия известная...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Он, что, бывал у нас?

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. А как же... Заглядывал... Раньше-то частенько заглядывал, а последние годы остепенился, видно...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Ясно... Тогда понятно, почему я о нем не слышал. До меня еще было... (Отгоняя сон, проводит рукою по лицу, словно хочет перекреститься. Достает бумаги) Т-так... Значит, сейчас у нас пять часов утра... 19 января 1971 года... (к убийце) Рассказывай, как случилось это...

УБИЙЦА. Я не знаю... (облизывает языком губы) Я не хотела... Он пьяный был... Он опять пить начал... Я не хотела... Я убежать хотела, а он схватил... Мы на пол упали... Я вырывалась... Вдруг смотрю, а он уже не дышит лежит...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. По-онятно-о... Убитый кто был?

УБИЙЦА. Я же сказала... Рубцов...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Это я слышал... Я про профессию спрашиваю... Работал где?

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Он нигде не работал...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Тунеядец?

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Вроде этого...

УБИЙЦА. Он стихи писал, как и я...

Она замирает, свет чуть слабеет, и все: и убийца, и милиционер, и отделение как бы отодвигаются от зрителя. Свет смещается туда, где металлические оградки кладбища, кресты и тумбочки со звездами...

КОМПАНИЯ ПЕРВАЯ

На авансцену выходит компания...
Впереди мужик в зэковской фуфайке, с гитарой в руке.
Следом за ним кряжистый мужчина в очках, с портфелем. Это Вологодский друг Рубцова. Рядом с ним – биограф Рубцова.
Искательно заглядывая им в лица, бегает рядом бомж, в котором зритель пусть и не сразу, но узнает мужика, что рассказывал в отделении милиции о письме, которое ему надо было получить в пять утра... Только одежда пообтрепалась, подзагрязнилась.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Ну, вот и пришли... (Стягивает с головы кепку) Здравствуй, Коля!

ЗЭК. (вытаскивает из кармана пол-литру) Вот куда, значит, Колян, свинтил от нас... Ну, чего, мужики, помянем человека? (бомжу) Ты бы прибрал тут, керяло вонючее...

Бомж стремительно обмахиваем рукавом столик, скамейку. Вологодский друг открывает портфель и достает сверток, бутылку, пластмассовые стаканчики. Биограф раскладывает все на столе. Садятся на скамеечку рядом с зэком.

БИОГРАФ. Пусть земля ему будет пухом...

ЗЭК. За Коляна... (бомжу) Иди, керяло, сюда... Плесни под жабры... Мы дружбана поминаем... Поэта Рубцова... Слышал такого?

БОМЖ. (берет стакан) Как же не слышать... Говорят, его баба порешила...

ЗЭК. (кивает) Ага... Ребята у нас рассказывали на зоне... Она его топором зарубила...

БОМЖ. Топором? Как это топором?

ЗЭК. Ну, как-как... Не знаешь, что ли, как это делают? Подошла сзади и шмякнула топором по голове...

БИОГРАФ. А вы что, Николай Иванович, тоже хорошо знали Рубцова?

ЗЭК. Знал, конечно... Колян ведь простой, как отвертка, был... Подойдет и говорит: хочешь я тебе стихи почитаю?.. А я чего... Читай, говорю... Вот так, в общем, и жили... Бродили, колобродили, по ночам не спали. Рубцов много рассказывал про детство свое, какое оно у него было плохое – рано остался без родителей... У них было два брата: он и Олег...

БИОГРАФ. Альберт...

ЗЭК. Олег, по-моему... Он уже женился тогда... У него типа комнаты было... А Николай в нашем доме поселился, в общежитии. Я ему понравился, он мне понравился, в общем, подружились. Другие-то на Николая не обращали внимания, потому что он привязчивый оказался, старался свои стихи прочесть... А у людей ведь свои заботы... Ну, в общем нашел меня, и мы с ним частенько в парке сидели, раз-говаривали. Стихи прочитает, а потом спрашивает: нравится? Нравится, нормально, конечно... А он говорит: пойдем, я – тебе еще почитаю... Так и ходим всю ночь с ним. Можно сказать, частенько ходили... Поэму свою читал. В ней все с самого малого детства, как он из детдома... Про себя и про брата. Они как раз вместе и росли там. Кормиться было трудно, так они убегали с братом. В общем, читал там о каждой корочке хлеба. Рассказывал эту поэму очень долго... А вообще нормальный парень был. Дружбу любил настоящую. Не любил, когда изменяют ему... Он верил в человека... (смотрит на бомжа, который утирает глаза) Ты чего это, керяло? Чего это из тебя капает?

БОМЖ. В глаз что-то попало...

ЗЭК. А ты еще плесни под жабры... Помогает от сырости...

БОМЖ. Если можно... (берет стакан)

БИОГРАФ. Расскажите еще, Николай Иванович, про Рубцова... Вы, наверное, и в армию его провожали?

ЗЭК. Н-нет... Ну, в общем, об этом для биографии не обязательно знать, но заступился я тогда за одного товарища, и, короче, посадили меня. Так что, скорее, это Рубцов меня провожал, ну и потом писал письма... И с армии писал... Такие письма были ужасно-прекрасные... Сейчас я жалею даже, что они не сохранились... Я ведь потом снова сидел... Наш дом разломали, и куда-то исчезло все...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. (разливает водку) Давайте еще помянем Николая Михайловича... Вот слушаю я тебя, Николай Иванович, и совершенно другое вспоминаю... Мы с ним в техникуме вместе учились, и общага у нас в монастыре была... Ну, и храмы там... Ни икон, ничего не осталось, конечно, только стены... Так вот там и любили мы испытывать себя на смелость... Для этого всей гурьбой шли в полуразрушенный собор, от которого остались только стены и внутренний карниз, прерванный проломом. Нужно было пройти по карнизу на головокружительной высоте и перепрыгнуть через пролом. Я боялся, а Рубцов нет... Рубцов прыгал... (смотрит на биографа, который вытащил записную книжку и что-то чирикает в ней) У меня уже напечатано это в воспоминаниях...

БИОГРАФ. Я другую мысль записываю... Знаете, я подумал сейчас, что в этом рубцовском прыжке на головокружительной высоте, над темной бездной погруженного в мерзость запустения храма – очень много от предстоящей жизни, от пути, который назначено было пройти Рубцову... Понимаете?

ЗЭК. (уклончиво) Кто знает, кому и какой путь назначено пройти... Я вот такую историю вспомнил... Он приезжал ко мне, когда узнал, что я с зоны приехал. И вот такой интересный эпизод вытанцевался... Он до Бернгардовки на электричке доехал ... Уже ночь была... Он и вышел на шоссе, проголосовал машину... А это хмелеуборочник, в общем, оказался... Одним словом, чего он про свой путь знал... Он и не загадывал никогда наперед. Бутылка есть и хорошо...

Машет рукою и наполняет свой стакан. Пьет.

БОМЖ. И что с Колей было?

ЗЭК. Я же сказал, что баба его зарубила топором...

БОМЖ. Я про тот случай, когда он в ментовку загремел...

ЗЭК. А что с ним тогда могло быть, если поддавший он? Отвезли его в вытрезвитель... А у него с собой сто пятьдесят рублей. Так пока не раздели, восемьдесят рублей спрятал в валенок. А остальные отдал. Ну и, короче говоря, утром деньги, которые сдавал, ему вернули, а те, что в валенке были, – исчезли... Он ко мне пришел в дырявых валенках. Вот честно говорю – дырявые пятки. Сто пятьдесят рублей, а пятки на валенках рваные!

БИОГРАФ. А в каком это году случилось?

ЗЭК. Сейчас соображу... В шестьдесят втором я женился... Значит, шестьдесят четвертый, примерно... Точно не помню, но вроде так... У меня сынишке уже года два исполнилось. Так вот, пришел Рубцов и жалуется, так, мол, и так, в такую историю попал... Ну, короче говоря, взяли мы, это дело отметили... И он уехал в Вологду. Обещал приехать. Даже, по-моему, это не шестьдесят четвертый был, а где-то побольше... Я его больше уже не видел...

БИОГРАФ. Может, он из Москвы приезжал?..

ЗЭК. Да. Он уже учился где-то... Значит, это было позже. Из Москвы он тоже ко мне приезжал, а это было позже... Потому что у меня опять неприятность получилась... И, короче, я уже на зоне узнал о его кончине... Такой журнал есть – «Молодая гвардия»... Там некролог написан был: трагически погиб... Я потом спрашивал вологодских ребят, а они говорят: да, его жена зарубила...

БИОГРАФ. Задушила...

ЗЭК. Или задушила. Ну... Я многих вологодских ребят спрашивал; знаете такого? Да, говорят, знаем... Его топором сожительница порешила... Но я не про это рассказать хотел... Дело в том, что он все время в ментовку залетал, как и я... И на зону мог попасть, да, видно, Бог берег...

Смотрит на женщину в черном платке. Опустив голову, она медленно идет по тропинке между могилами.

ЗЭК. (внимательно вглядывается в женщину, встает) Это ты, Тая?

ТАЯ. Я, Николай Иванович...

ЗЭК. Ты чего тут?

ТАЯ. Дак, Виктору моему, Николай Иванович, сорок дней сегодня... А вы чего гулянку на кладбище устроили? Поминаете кого?

ЗЭК. Ага... Мы Кольку Рубцова поминаем... Не забыла такого?..

ТАЯ. Чего же забывать... Помню, конечно... Но у него вроде зимой память...

БИОГРАФ. В январе... Только сейчас торжества по поводу открытия музея... Поэтому летом...

ЗЭК. На...(наполняет стопку) Выпей... Вы ведь вроде ходили с ним? (к биографу) Колька у нас весельчак был, на гармошке любил играть. Ночами, бывало, не давал спать некоторым – гармошка, ведь громко играет ... Что, Тая, было такое?

ТАЯ. Было всякое... Только как-то у нас ничего серьезного и не получилось... Почему-то не нравился он мне... Девчонка была, чего понимала? Мы же не знали тогда, что он такой знаменитый станет...

ЗЭК. Не... (встает) Тогда интересное, елки зеленые, время было... (отходит от компании в глубину сцены) Я вот такой случай запомнил... В общем, Николай из-за Таи сильно тогда переживал. Вечером пришли с ним на танцплощадку, девок еще ни одной нет...

Освещение сцепы изменяется, оттесняя кладбищенскую компанию, само кладбище. Перед нами что-то похожее на парк... С гармошкой в руках, выходит из-за кустов Рубцов.

РУБЦОВ. (перестав играть) Николай, ты Тайку не видел...

ЗЭК. Видел... На крылечке стояла...

РУБЦОВ. А, не спрашивал, гулять не придет?

ЗЭК. Так вы же поругались вчера вроде...

РУБЦОВ. Поругались... Только мне ее все равно увидеть хочется...

ЗЭК. Я так думаю, ей тоже...

РУБЦОВ. Чего тоже?

ЗЭК. (хохочет) Тоже хочется...

РУБЦОВ. А почему ты решил так?

ЗЭК. Смешной ты пацан, Колька... Она сегодня весь вечер на крылечке стоит, слушает, когда ты играть на гармошке начнешь...

РУБЦОВ. Николай, у нас же голоса похожие! Сыграй, которую я придумал, а! (Отдает Зэку гармошку.) Я хочу, чтобы Тайка ее послушала!

ЗЭК. Дак сам и играл бы...

РУБЦОВ. Нет... Играй ты! А я пойду, напугаю ее! Исчезает за кустами.

ЗЭК. (берет гармошку, перебирает лады, потом начинает петь.)

Сколько водки выпито!
Сколько стекол выбито!
Сколько средств закошено!
Сколько женщин брошено!
Чьи-то дети плакали,
Где-то финки звякали...
Эх, сивуха сивая!
Жизнь была... красивая!

Песня звучит, но свет смешается. И мы видим крылечко дома.
На крылечке, облокотившись на перильца; стоит девушка. Это Тая... Она слушает звучащую в темноте песню...
Из-за кустов, сзади, появляется Рубцов, крадется к девушке. Осторожно трогает рукою ее лодыжку.

ТАЯ. (испуганно) Ой, кто это! (Хватает стоящее на крылечке ведро и выплескивает воду в Рубцова)

РУБЦОВ. Тайка! Это же я!

ТАЯ. Ты?! А как же ты поешь там?!

РУБЦОВ. (хохочет) Это я Кольку Белякова попросил сыграть! Напугал я тебя?!

ТАЯ. Ты на себя посмотри! (не выдерживает и тоже заливается смехом)

РУБЦОВ. А чего мне на себя смотреть... Я на тебя смотрю...Пошли гулять лучше...

ТАЯ. Ты же мокрый совсем!

РУБЦОВ. Да не мокрый я совсем... Пошли...

ТАЯ. Как не мокрый, если полведра вылито...

РУБЦОВ. А у тебя вода не мокрая была...

Хохочут теперь уже вдвоем, с этим смехом и пропадает в темноте юная Тая, а Рубцов, как-то сразу посерьезнев, выходит на авансцену...
Свет смещается и освещает сейчас биографа. Он с раскрытой книгой стоит у могильной оградки и читает стихотворение...

БИОГРАФ.

Облетели мои георгины, И последние ночи близки,
И на комья желтеющей глины
За ограду летят лепестки...
Нет, меня не порадует – что ты! –
Одинокая странствий звезда.
Пролетели мои самолеты,
Просвистели мои поезда.
Прогудели мои пароходы,
Проскрипели телеги мои,
Я пришел к тебе в дни непогоды,
Так изволь, хоть водой напои!..
Не порвать мне житейские цепи,
Не умчаться, глазами горя,
В пугачевские вольные степи,
Где гуляла душа бунтаря.
Не порвать, мне мучительной связи
С долгой осенью нашей земли,
С деревцом у сырой коновязи,
С журавлями в холодной дали...
Но люблю тебя в дни непогоды
И желаю тебе навсегда,
Чтоб гудели твои пароходы,
Чтоб свистели твои поезда.

Еще звучит стихотворение, а мы снова видим компанию у могильного столика. Тая снова здесь, только не та молодая, что стояла па крылечке, а постаревшая, в черном платке...

ТАЯ. (поежившись) Ничего у нас с ним не было. В армию проводила и все... А потом? Потом я встретилась с одним человеком...

БИОГРАФ. А Рубцов приезжал к вам?

ТАЯ. Приезжал... Знаете, какой он пьяница стал? В таком виде приехал, что мы даже перепугались все. Весна была, а он в рваных валенках, из кармана бутылка торчит... И говорит моему Виктору: выйди! Мне, говорит, надо поговорить с ней. А я говорю: нет! Чего нам с тобой разговаривать? Николай тогда посмотрел на Виктора и пальцем погрозил: смотри, если только ее обидишь, из-под земли достану, (берет протянутый стакан) Я чего-то раньше и вообще не замечала, чтобы кто-то особенно пил раньше... И вот Рубцов явился в таком виде. Весна. Сыро... А он в валенках без галош... Весь мокрый... Бутылка в кармане... Я потом об этой встрече его родственнице рассказала, которая на Котовом поле живет. А она говорит: никогда не поверю. Он, знаешь, как ходит? С тростью, в шляпе... Ну, не знаю, говорю, я его таким никогда не видела... А он что? Правда, с тростью ходил? В шляпе?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. (пожимает плечами). Всяко бывало... Однажды, шли с ним ночью и тут дорогу нам преградила ватага, человек шесть. Хмельные все... Матерятся... Запахло мордобоем...

Свет прожектора выхватывает из темноты пьяных мужиков, худенькую фигурку Рубцова с гитарой...

ПЕРВЫЙ МУЖИК. Ты куда? Куда ты в натуре...

ВТОРОЙ МУЖИК. Заходи сбоку, Серега!

Рубцов нагнулся, положил гитару и схватил с земли булыжник.

РУБЦОВ. Не подходи!

Мужики застыли, потом, медленно пятясь, отступают в темноту...

ПЕРВЫЙ МУЖИК. Это, кореша, не те, не они...

ВТОРОЙ МУЖИК. Этим тоже не помешало бы ввалить.

В свете прожектора остаются Рубцов и вологодский друг.

РУБЦОВ. Чего это они?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. По-моему, за Нинку нас изгваздать хотели...

РУБЦОВ. Так за Нинку вовсе и не нас надо...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Они и пошли искать не нас...

РУБЦОВ. Ага... (покачивая камнем) Если бы не попросили, пошли бы они искать...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Колька, ты же противник всякого насилия, а тут... за камень сразу! Неужели бы камнем ударил?!

РУБЦОВ. Я же детдомовский... (отбрасывает камень и поднимает с земли гитару) В детдоме, если не умеешь за себя постоять, плохо совсем...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. А если бы убил камнем мужика?

РУБЦОВ. Не убил же...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Но ведь мог...

РУБЦОВ. Мог... И меня много раз могли убить... Разве в этом дело?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. А в чем? В чем дело?..

РУБЦОВ. Я и сам пока не знаю – в чем...

Садится и начинает наигрывать на гитаре, а свет, окружающий его, меркнет – снова перед нами возникает и кладбище...

ТАЯ. Про Рубцова мы все считали, что он детдомовский, что он и не пьяница совсем... Нет... (вздыхает) Больше не приезжал он ко мне...

ЗЭК. Он мне в тюрьму писал... Почти все письма стихами были написаны...

БИОГРАФ. О чем стихи были? Не помните?

ЗЭК. Ну, как о чем... Про мать, которая умерла...

ТАЯ. Про море он писал... Про любовь...

ЗЭК. Про лодку свою, что сгнила... Про песни, которые у нас на зоне поют...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Не знаю отчего, но до сих пор не могу позабыть, как Рубцов пел свои песни. Он не пел, а выл... Кажется, вся его жизнь с ранним сиротством, с деревенским детдомом, со скитаниями по России, с вечной бездомностью, вмещалась в это пение... И вот, сколько живу, а больше и не слышал, чтобы пели так...

ЗЭК. Раньше на зоне так пели...

БИОГРАФ. А теперь?

ЗЭК. Теперь и на зоне культурней стало... Под Высоцкого да Розенбаума лупят...

БОМЖ. (шмыгнув носом) Больше за нас спеть некому...

ЗЭК. (удивленно смотрит на него) Чего-чего? Ты чего сказал-то, керяло?

БОМЖ. А ни хера не сказал, кроме правды! Кольку убили, во! и некому спеть за нас...

ЗЭК. Ну-ка иди, подвинься сюда...

БОМЖ. Чего идти-то... Что?! Не нравится? Ну и насрать. Я все равно сказал! Понял?!...

ЗЭК. Ты не мандражируй, керяло... И так видно, что, ты привык дерьмо глотать... Но я не гасить тебя хотел... Похвалить собирался. Правильно сказал... На! Прими, керяло вонючее, раз у тебя голова еще не отсохла... Залей, чтобы крепче держалась...

Пьет вместе с бомжом.

БИОГРАФ. Тая, вы говорили про стихи, которые Рубцов вам дарил... Про письма... Они сохранились у вас?..

ТАЯ. Навряд ли... Столько годов прошло... Если фотографии только... Я видела их недавно в альбоме...

БИОГРАФ. А вы не покажете?

ТАЯ. Так домой ко мне приходите... Я вообще отдам ... Чего они мне…(ежится)

ЗЭК. Холодно? Согрейся маленько, Тая... (наполняет стопку)

ТАЯ. Не... Жутковато чего-то стало... Он ведь говорил Виктору моему, что из-под земли его достанет... Приду, говорит, и все выясню. И если что не так – достану... А сегодня Виктору как раз сорок дней... (замолкает, испуганно зажимая рот)

БИОГРАФ. Ну, что вы, Тая... Что вы... Это... Это совпадение просто...

ТАЯ. Совпадение? Не знаю... Все равно - жутковато... Вчера-то и на уме не было, вспомнить. А сегодня только о Рубцове и разговариваю... Пойду... (к биографу) Если проводите, я вам отдам фотографии... Он молодой на них совсем... Красивый вообще-то...

Уходят.
Рубцов, что сидит в стороне, не слышит этого разговора... Он, уже давно перебирает струны гитары. склонив голову с прядью редких волос, зачесанных на лоб, и, вот начинает не петь, а плакать, равномерно раскачиваясь...

РУБЦОВ.

Потонула во тьме отдаленная пристань.
По канаве промчался, эх, осенний поток!
По дороге неслись сумасшедшие листья,
И порой раздавался пароходный свисток...
Я в ту ночь позабыл все хорошие вести,
Все призывы и звоны из Кремлевских ворот.
Я в ту ночь полюбил все тюремные песни,
Все запретные мысли, весь гонимый народ...
Ну, так что же? Пускай рассыпаются листья!
Пусть на город нагрянет затаившийся снег!
На тревожной земле, в этом городе мглистом
Я по-прежнему добрый, неплохой человек.
А последние листья вдоль по улице гулкой
Все неслись и неслись, выбиваясь из сил.
На меня надвигалась темнота закоулков,
И архангельский дождик на меня моросил...

И снова Рубцова заволакивает темнота, и снова проступает из сумерек декорация кладбища, могила, могильный столик. К уже знакомой нам компании подходит милиционер. Козыряет и, видимо, просит предъявить документы.

МИЛИЦИОНЕР. (развертывает справку, которую ему протягивает зэк) С зоны?

ЗЭК. Так точно, гражданин начальник! Досрочное освобождение. Еду домой...

МИЛИЦИОНЕР. Тут чего околачиваешься?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Мы друга, товарищ милиционер, зашли навестить...

ЗЭК. Ага, гражданин начальник... (кивает на могилку) Николай корешком моим был...

МИЛИЦИОНЕР. А с жильем где определился? Здесь, с бомжами?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Ну, что вы, товарищ милиционер... Он у меня остановился...

МИЛИЦИОНЕР. Ну, так и идите домой... (к бомжу) Ну, а ты чего? Почистил паспорт?!

БОМЖ. Нет пока...

МИЛИЦИОНЕР. Ну, смотри сам... Я тебя предупредил... Потом прибери все... Завтра митинг будет... Начальство приедет, гости... Пошли, мужики... Еще выпьете завтра...

Милиционер, вологодский друг и зэк уходят.
Звучит рубцовская песня...

Потонула во тьме отдаленная пристань.
По канаве промчался, эх, осенний поток!
По дороге неслись сумасшедшие листья,
И порой раздавался пароходный свисток.

Бомж торопливо засовывает за пазуху еду... Смотрит па Рубцова, потом – на стоящий на могиле стакан.

БОМЖ. Этого... Тебе оставить?

РУБЦОВ. Пей...

Бомж берет поставленный па могилку стакан и пьет.

ПРИЗНАНИЕ ВТОРОЕ

Декорации представляют собою зал суда. Это, может быть, декорация отделения милиции, только сейчас за спиною судьи появился государственный герб на стене. Скамья подсудимых. На скамье – убийца. За ее спиною милиционер.

СУДЬЯ. Вы утверждали на предварительном следствии, что убили гражданина Рубцова в состоянии аффекта. Теперь вы говорите, что убивали в порядке самозащиты... Рубцов нападал на вас?

УБИЙЦА. Да... Он кидал в меня горящие спички...

СУДЬЯ. А почему спичек не нашли на полу?

УБИЙЦА. Я подмела пол...

СУДЬЯ. Когда?

УБИЙЦА. Уже после... После... Знаете, он, когда я уже легла в постель, открыл дверь на балкон и сорвал с меня одеяло...

СУДЬЯ. И что сделали вы? Начали его душить?

УБИЙЦА. Нет... Я лежала и думала – вот сегодня он уедет в Москву, и я покончу с собой. Пусть он раскается, пусть поплачет, пусть почувствует себя виноватым. И вдруг он, всю ночь глумившийся надо мной, сказал, как ни в чем не бывало: «Люда, давай ложиться спать. Иди ко мне». Этого я уже не могла вынести... Я вскочила, чтобы уйти от него навсегда, но он остановил меня... Я вырывалась, а он не пускал. Мы упали на пол... Завязалась борьба... Он начал душить меня, но я укусила его за руку, а потом сама схватила правой рукой за горло Рубцова. Двумя пальцами надавила на горло. Рубцов не хрипел, ничего не говорил, не кричал. Я взглянула на Рубцова и увидела, что он синеет. Тогда я разжала пальцы...

СУДЬЯ. Вы говорили, что, защищаясь, укусили его за руку?

УБИЙЦА. Да...

СУДЬЯ. Но при осмотре трупа Рубцова никаких следов укуса не обнаружено... Зато...(роется в бумагах, читает) На горле трупа имеются множественные царапины... На правом и левом локте имеются ссадины... Повреждения могли быть причинены при захватывании шеи пальцами рук. Полулунные ссадины характерны для давления ногтями пальцев рук... Сам характер убийства, множественные ссадины на горле Рубцова свидетельствуют о том, что подозреваемая как бы рвала горло руками...

УБИЙЦА. Он довел меня... Я должна была защищаться... Я уже не понимала, что делаю... Обычно я всегда спасала его... Однажды у нас такой случай произошел... Он приехал ко мне в поселок, и представляете! – облил меня водой... Я убежала в дом и закрылась на щеколду, а он стал ломиться, выбил стекла в окне и порезал себе вену на руке... Если бы я не наложила жгут, он бы истек кровью, еще до прибытия скорой помощи... Я спасла его тогда! Я не знаю, как получилось, что мне не удалось спасти его на этот раз...

Голоса становятся глуше... Судебный зал постепенно погружается в темноту.

ЗАНАВЕС

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На сцене – тот же зал, только сейчас уже не судебный, а клубный... Идет торжественный юбилейный вечер. В зале мы видим уже знакомых персонажей.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ ПОЭТА. (выступает со сцены) Сейчас, когда мы открываем музей поэта, я хочу сказать вот о чем... Николай Рубцов был добрым. Он не имел имущества. Он им всегда делился с окружающими. Деньги тоже не прятал. Я помню, как он встретил меня, когда я приезжал к нему в Питер, где он работал на Кировском заводе... А получка на Кировском заводе доставалась нелегко... Он работал шихтовщиком, грузил металл, напрягал мускулы. Всегда хотел есть. Но ел мало. Ограничивался бутербродами, студнем. И чаем... Суп отвергал... А потом он уехал учиться в Москву... Не знаю, чего там случилось, но года через два он вернулся назад, к нам, на Вологодчину...

Он продолжает выступать, но голос микшируется, и мы слышим разговор вышедших на авансцену Московского друга и Журналиста.

ЖУРНАЛИСТ. (подсовывая Московскому другу микрофон) Расскажите, когда вы первый раз увидели Рубцова?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Первый раз это было в редакции журнала, где я тогда работал... Помню, было жаркое лето... С Тверского бульвара в низкое окно врывались людские голоса, шум проносящихся к Никитским воротам машин. Рядом с нами в Литинституте шли приемные экзамены, и все абитуриенты по пути заглядывали ко мне ... Человек по десять в день... И все со своими стихами... И вот однажды, заскрипела дверь, и в комнату осторожно вошел молодой человек с худым, костистым лицом, на котором выделялись большой лоб с залысинами и глубоко запавшие глаза...

Отходит в сторону и усаживается за стол.
Появляется на сцене Рубцов. На нем белая рубашка: выглаженные брюки пузырятся на коленях. Обут – в дешевые сандалии.

РУБЦОВ. Здравствуйте... Это редакция?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. С утра редакция была...

РУБЦОВ. А... Можно стихи показать?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. (тяжело вздыхает) Показать можно... (Берет протянутые листки, читает. Звучит в фонограмме голос Рубцова).

Я запомнил, как диво,
Тот лесной хуторок,
Задремавший счастливо
Меж звериных дорог...
Там в избе деревянной
Без претензий и льгот,
Так, без газа, без ванной,
Добрый Филя живет.
Филя любит скотину,
Ест любую еду,
Филя ходит в долину,
Филя дует в дуду!
Мир такой справедливый,
Даже нечего крыть...
Филя! Что молчаливый?
А о чем говорить?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. (встает) Как Вас звать?

РУБЦОВ. Николай Михайлович Рубцов...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. А я уже слышал про вас... Дескать, Рубцов, Рубцов... Песни поет в общаге под гармошку. Ну, думал, какой-нибудь юродивый... А вы вот какой...

Смотрит на Рубцова, но того уже не разглядеть, он отступает в сумерки.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ, (поворачиваясь к журналисту) Я тогда сразу забыл... о городском шуме, влетающем в окно с пыльного Тверского бульвара. Словно бы струя свежего воздуха и живой воды ворвалась в душный редакционный кабинет... Так мы и познакомились с Николаем, так и подружились, и дружба наша не прерывалась до конца его жизни...

ЖУРНАЛИСТ. Да... Я знаю об этом... Мне рассказывали, что вы его даже от тюрьмы отмазывали...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Ну, не совсем я... Вернее, не только я...

ЖУРНАЛИСТ. Но ведь такой случай был?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Чего только не было с Колей... Я расскажу вам про другое...

ЖУРНАЛИСТ. Вы про случай с тюрьмой расскажите...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Я расскажу и про суд, но не сейчас...

Отступает от журналиста в глубину сцены, где идет «торжественная часть»

ЖУРНАЛИСТ. (наступая на него) А когда, если не сейчас?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Когда время придет...

ЖУРНАЛИСТ. А сейчас что? Слабо?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Сейчас не время... (ныряет за спину женщины) Не место...

ЖУРНАЛИСТ. Боитесь, правду, рассказать?

ГЕТА. (к журналисту) Прекратите! Как вам не стыдно?

ЖУРНАЛИСТ. А почему нельзя говорить?!

ГЕТА. (оборачивается к зэку) Мужчина! Почему вы разрешаете ему вести себя так...

ЖУРНАЛИСТ. А вы считаете, что нужно разрешение, чтобы правду говорить?

ЗЭК. А ты знаешь правду?!

ЖУРНАЛИСТ. Знаю! Мне инвалид рассказывал, которого Рубцов избил, когда они погром в ЦДЛе учинили!

ЗЭК. Я такой тебе погром сейчас устрою, что ты сам у меня инвалидом станешь!

Выталкивает журналиста со сцены.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. (Он все еще на трибуне, н все еще продолжает говорить) Тогда, приехав в Вологду, Рубцов помирился со своим отцом... Помните, у него стихотворение есть... «Жар птица»... Впервые здесь Рубцов сказал об отце, как о живом человеке, которого не только не убила на воине пуля, но который сам готовит ружье на лису... Впервые Рубцову удается поставить точку в неразберихе отношений с отцом... Но это не всё... В конце июля 1962 года Николай Рубцовска вечеринке, знакомится – во второй раз! – со своей будущей женой Гетой... Я должен сказать, товарищи, что Генриетта Михайловна приехала сегодня к нам... (оборачивается к женщине) Так ведь, Гета, было все?

ГЕТА. (смущенно) Дак не знаю я чего рассказывать-то... Мы провожали в армию Владимира Аносова... Был праздник...

Медленно погружается в темноту помещение с митингом. Чуть в стороне – ярко разгорается летний день. Веселые парни и девушки пляшут под гармошку.
Гета медленно стягивает с головы черный платок и, сразу помолодев, шагает туда в ярко освещенный круг...
Играет на гармошке Рубцов.
Вот он, увидев Гету, подламывая локтями, рванул лежавшую на груди красномехую хромку и неожиданно резко запел...

РУБЦОВ.

Куда пошла, зелена рать?
Гремела рать, зелена рать.
Пошла я в лес, зелена рать.
Грибы ломать, зелена рать!

Общий смех, крики: «Давай, Николай! Давай!»

ГЕТА. (наклонившись к подружке) Кто этот парень-то?

ПОДРУЖКА. Ты, что не познала? В детдоме-то вместе росли... На дне рождения у тебя, помнишь, на гармошке играл и свое стихотворение пел... Вспомнила?

ГЕТА. Нет...

ПОДРУЖКА. Дак Колька это, Рубцов! Погостить приехал!

ГЕТА. Ой! Он же лысый-то совсем стал!

ПОДРУЖКА. Лысый... Лысина, говорят, в хозяйстве вещь полезная...

ГЕТА. Для чего?

ПОДРУЖКА. А говорят, блины пекчи удобно!

Хохочут.
Играет гармошка, несутся по кругу пары как огонь, вспыхивают частушки...

–Играй громчей.
Подпевай ловчей!
Нынче вечером узнаем –
Гармонист залетка чей?

–Ты подружка, запевай,
Но меня не задевай.
Если хочешь поругаться,
Поругаемся давай.

–Как я с Колей на гулянке
Сапогами топала
. Хотя Колю не любила,
А конфеты лопала.

–Девчонки-девчоночки
Отшибли мне печеночки.
Хожу я без печеночек,
А все люблю девчоночек.

–Капуста, капуста
Капустится.
Постоит, постоит
И – опустится

С пением частушек, с перестуком каблуков, исчезают со сцены танцующие, в кругу света остается одна только Гета. Она медленно повязывает голову платком. Уже ничего не осталось от праздника.
Гета проходит к декорациям, изображающим казенное помещение, садится там на стул.

ГЕТА. Осенью я поехала в Ленинград, устроилась в Ораниенбауме почтальоном... Когда разыскала общежитие Рубцова, его уже не было там... Я ему записку оставила, где я... А 25 октября у меня был день рождения... Я сидела одна в общежитии, и грустно думала, что даже знакомых у меня нет здесь...

Распахивается дверь и в нее заглядывает девушка.

ДЕВУШКА. Ты чего сидишь-то тут, Гета ...

ГЕТА. А чего?

ДЕВУШКА. Дак тебя молодой, красивый там спрашивает... Сходила бы посмотреть... Да вон он, сам идет...

Входит Рубцов.

РУБЦОВ. Можно?

ГЕТА. Проходи, Николай... Садись...

РУБЦОВ. А где же праздник? У тебя вроде день рождения сегодня...

ГЕТА. Не забыл?..

РУБЦОВ. Детдомовское не забывается...

ГЕТА. Не с кем, Николай, праздновать... Я ведь не надеялась, что ты приедешь...

РУБЦОВ. Ну, а я приехал... Я, Гета, с похорон еду. Отца хоронил...

ГЕТА. Болел-то долго?

РУБЦОВ. Нет... Еще летом, когда я в Николу заезжал, здоров был...Потом я в Москву экзамены сдавать ездил, а вернулся в Ленинград – тут письмо... Пишет, что болеет... А немного времени и прошло – телеграмма пришла... Уже в Москве... Чтобы на похороны приезжал... У тебя, правда, ничего выпить не куплено? Я все деньги на похороны проездил...

ГЕТА. Дак есть, подружкам-то бутылка взята...

Встает, ставит на стол бутылку вина, стакан.

РУБЦОВ. Чего один-то? Выпей тоже... День рождения ведь не у меня...

ГЕТА. Пей, Николай... Отца помянуть надо... Вспомни, как о родителях в детдоме-то мечтали... Сколько тогда думано было... Твой-то за что сидел?

РУБЦОВ. (Наливает вина в стакан. Пьет) Лучше бы уж сидел...

ГЕТА. Да что ты, Николай! Ты у матери моей спроси, каково там было... Ее за колоски судили, и столько годов в заключении провела...

РУБЦОВ. А мой, Гета, хоть и украл, говорят, вагон с яблоками, а не сидел...

ГЕТА. Где же он так?

РУБЦОВ. Начальником ОРСа на железной дороге... (кивает на стену) Чья это гитара у тебя...

ГЕТА. Подружки... Сыграй что-нибудь...

Рубцов берет гитару. Перебирает струны. Потом смотрит на бутылку. Гета наливает ему вина.

РУБЦОВ. (поет)

Я люблю, когда шумят березы,
Когда листья падают с берез.
Слушаю — и набегают слезы
На глаза, отвыкшие от слез.
Все очнется в памяти невольно,
Отзовется в сердце и в крови.
Станет как-то радостно и больно,
Будто кто-то шепчет о любви.
Только чаще побеждает проза,
Словно дунет ветер хмурых дней.
Ведь шумит такая же береза
Над могилой матери моей.
На войне отца убила пуля,
А у нас в деревне у оград
С ветром и с дождем шумел, как улей,
Вот такой же желтый листопад...
Русь моя, люблю твои березы!
С первых лет я с ними жил и рос.
Потому и набегают слезы
На глаза, отвыкшие от слез...

Откладывает гитару. Смотрит на стакан с вином.

РУБЦОВ. Что ты, Гета, как не детдомовская? Поддержи компанию... Хорошо разве гостю одному пить...

ГЕТА. Дак ведь не знаю, нельзя мне...

РУБЦОВ. Болеешь что ли?

ГЕТА. Не болею...

РУБЦОВ. А чего тогда?

ГЕТА. (опустив голову) Дак ребенок у меня будет...

РУБЦОВ. (внимательно смотрит на нее) У тебя?

ГЕТА. Дак у нас с тобой...

Рубцов поднимает стакан и пьет.
Свет меркнет. Рубцов хотя и рядом сидит с Гетой, но смотрят они в разные стороны.
Гета встает. Завязав платок, выходит на авансцену.

ГЕТА. Утром мы простились на ораниенбаумской платформе. Денег у Рубцова совсем не было... Я купила ему билет на электричку до Ленинграда. Было сыро. В свинцовой дымке едва проступали вдалеке очертания Кронштадта. Дул с залива холодный, пронзительный ветер. Летели на мокрый перрон последние листья...

Подходит к Гете Рубцов. Останавливается рядом, угрюмо сутулится...

ГЕТА. (вглядываясь в даль) Электричка идет...

РУБЦОВ. Я поеду...

ГЕТА. Что мне делать, Николай...

РУБЦОВ. Поеду я. А ты... Ты, Гета, в Николу возвращайся, к матери... Чего тебе здесь одной бедовать?

Отходит в сторону.

ГЕТА. (повернувшись к зрительному залу) И я вернулась назад в Николу, из которой больше уже не уезжала никуда. Устроилась работать в клуб на тридцать шесть рублей жалованья. В апреле у нас родилась дочка... Мы тогда получили телеграмму из Москвы... (откуда- то из рукава достает бумажку. Разворачивает и читает) «Назови Леной. Очень рад. Коля»... А потом он приезжал в Николу на каникулы... Жил у нас, когда его исключили из института... Перед смертью он тоже просил приехать к нему, привезти Лену на Новый год... Но мы не смогли поехать... Дороги замело снегом и автобус не ходил...

КОМПАНИЯ ВТОРАЯ

И снова мы на кладбище... Возле знакомого поминального столика – бомж, Вологодский друг, Биограф... Еще – пожилая женщина. Это – Валентина-родственница, жена Альберта, старшего брата Рубцова.

РОДСТВЕННИЦА. Вот спасибочки-то вам, что на могилку сюда свели... Мне без глаз-то, только если в гробу сюда попасть с Котова поля... А я ведь тогда, когда он помер, во сне гроб видела... Сон такой приснился в январе тогда... Будто в Москве я... Стою на главной площади, на самой главной. Большая такая площадь, может быть, Красная. Народу битком. И очень мне странно, молчит весь народ. Только крестится...

Встает, медленно проходит в темноту, где, странно проступая из нее, неподвижно застыли актеры возле гроба. Родственница идет, как во сне. Руки ее выставлены вперед. Она ощупывает ими невидимую стену.

РОДСТВЕННИЦА. Чего вы не разговариваете?

ГОЛОС. Что, не видишь?

РОДСТВЕННИЦА. А чего я видеть должна?

ГОЛОС. Гроб стоит!

РОДСТВЕННИЦА. Дак я вижу гроб! (заглядывает в него) Только чего плакать-то?! Гроб-то пустой. Никого нет в гробе!

РОДСТВЕННИЦА. И проснулась я... А буквально через три дня письмо пришло из Вологды, что убили Николая. Женщина какая-то убила... Не знаю уж, чего мне Москва приснилась тогда?

БИОГРАФ. А вы сами-то были когда-нибудь в Москве?

РОДСТВЕННИЦА. Нет... Только в кино видела... Не знаю до, чего Москва приснилась… Может, потому, что из Москвы его хоронить приезжали?

БИОГРАФ. А когда вы, Валентина, последний раз его видели?

РОДСТВЕННИЦА. Так тогда и приезжал, когда отца хоронить ездил. Он хотел, чтобы и Альберт поехал с ним... А где его найдешь, если Алик с концами был уехавши...

В свете прожектора снова возникает на сцене Рубцов.

РУБЦОВ. И давно уже Алика нет?

РОДСТВЕННИЦА. Целый месяц, ни слуху, ни духу. Ведь какой хитрый, а? В баню собрались идти, он белье взял и говорит: я на улице покурю. Подожду тебя... А я вышла - уже и след простыл. Я в баню побежала, а его и в бане нет... Может, на развод подать, Николай?

РУБЦОВ. Куда вам разводиться... Вам детей надо вырастить...

РОДСТВЕННИЦА. Так про детей и говорю... Алименты хоть получать буду...

РУБЦОВ. Не знаю, Валя... Мне писем никаких не было?..

РОДСТВЕННИЦА. Ждешь от кого…

РУБЦОВ. Нет... Перевод должны были из районной газеты на ваш адрес прислать...

РОДСТВЕННИЦА. Не, Николай, ничего не приходило...

РУБЦОВ. Жалко... Я с тобой хотел, Валя, рассчитаться...

РОДСТВЕННИЦА. Студент теперь, как рассчитаешься...

РУБЦОВ. Рассчитываться всегда надо... (задумчиво) Знаешь, Валя, я когда телеграмму о смерти отца получил, подумал, что сам-то, наверное, не осенью помру, а в лютые крещенские морозы, умру, когда трещат березы...

РОДСТВЕННИЦА. Чего ты заежился-то, так холодно стало? Брось, Николай, помирать собираешься, дак рассчитаешься...

РУБЦОВ. (смеется) Ты Валентина не беспокойся. Я и умру, а все равно рассчитаюсь...

Свет гаснет. Рубцов выходит к краю сцены.

Я умру в крещенские морозы.
Я умру, когда трещат березы.
А весною ужас будет полный:
На погост речные хлынут волны!
Из моей затопленной могилы
Г роб всплывет, забытый и унылый,
Разобьется с треском, и в потемки
Уплывут ужасные обломки.
Сам не знаю, что это такое...
Я не верю вечности покоя!

И опять еще звучат стихи, а свет возвращает нас к компании за могильным столиком.

БИОГРАФ. А вы давно познакомились с Николаем? Он еще не служил на флоте?

РОДСТВЕННИЦА. Ой, давно это было... Еще и пятнадцати годов ему не исполнилось... (утирая уголком косынки глаза) Он тогда отца разыскивал...

БИОГРАФ. Они помирились?

РОДСТВЕННИЦА. Не сказать, чтобы мир у них установился, но виделись... Помню, зима в том году выдалась холодная. Уже и март наступил, а морозы не ослабевали... И цыганы чего-то одолевали... Всю зиму по домам шастали... Помню, я только что спровадила их, как снова заскрипел снег под окнами. Я выскочила на крылечко. У калитки – черненький, худенький парнишка в осеннем пальто, в ботинках...

Накинув платок на плечи, Родственница встает и сразу становится как-то моложе, вступает в круг света, где стоит Рубцов.

РУБЦОВ. Вы не Валентина будете?

РОДСТВЕННИЦА. А хоть и Валентина, тебе-то чего? От своих отстал? Так я их прогнала только что...

РУБЦОВ. Не отстал... Я вообще не цыган. А вы... Вы не жена Альберта будете?

РОДСТВЕННИЦА. А ты откуда Альберта знаешь?

РУБЦОВ. Я в справке адрес сестры спрашивал... А мне сказали, что только Валентина Рубцова есть. И адрес этот дали. А здесь у меня отец живет.

РОДСТВЕННИЦА. Михаил Андрианович?

РУБЦОВ. Ага...

РОДСТВЕННИЦА. А чего же тогда в дом не заходишь?

РУБЦОВ. А можно?

РОДСТВЕННИЦА. Заходи. А то я тоже с тобой замерзла.

РУБЦОВ. А отец... Он дома?

РОДСТВЕННИЦА. Скоро должен придти.

РУБЦОВ. Я тогда посижу немного, погреюсь... Ты, Валя, когда Альберт придет, покажи мне... Я ведь и не помню его... Отец-то как? В ОРСе работает?

РОДСТВЕННИЦА. Вспомнил... Давно уже с ОРСу уволили...

РУБЦОВ. А что так?

РОДСТВЕННИЦА. Не знаю... Вроде вагон с яблоками у него пропал... До суда дело не дошло, но с начальников сняли...

РУБЦОВ. А вы... живете здесь?

РОДСТВЕННИЦА. Это Михаил Андрианович нас с Альбертом пригласил к себе... У меня совсем ума не было, так поехали...

РУБЦОВ. Не нравится?

РОДСТВЕННИЦА. Не знаю... Самим-то, небось, лучше было... Две хозяйки получается, так как уживешься...

Родственница встает и подходит к краю сцены.

РОДСТВЕННИЦА. И вот пришел отец. И ведь не обнялись даже. Сел на лавку, и сидят, разговаривают с Николаем, ну, так, будто вчера расстались. Альберт только к пяти часам пришел... Николай-то попросил меня подмигнуть, а только я и сообразить ничего не успела, они уже обнимаются... Потом ушли они, а мачеха Михаилу Андриановичу скандал закатила...

Голоса за сценой.

ГОЛОС МАЧЕХИ. Я твоих обстирывать не собираюсь! Не для этого замуж за тебя выходила...

ГОЛОС ОТЦА. Но это ведь сын мне...

ГОЛОС МАЧЕХИ. В общем так... До утра пусть ночует у нас, но утром скажи: до свидания... А не захочет уходить, я ему сама скажу всё, что про вас думаю...

Появляется на сцене отец. Подходит к родственнице.

ОТЕЦ. Валя!

РОДСТВЕННИЦА. Чего, Михаил Андрианович?

ОТЕЦ. Ты скажи Николаю, чтобы не задерживался. Пускай уезжает.

РОДСТВЕННИЦА. А почему я ему это должна говорить?!

ОТЕЦ. Ты ничего не должна... Я прошу... Я же отец ему... А тебе- то чего? Скажи...

Родственница подходит к Рубцову, по-прежнему, неподвижно сидящему на стуле. Садится рядом.

РОДСТВЕННИЦА. Николай...

РУБЦОВ. Да...

РОДСТВЕННИЦА. Ты слышал?

РУБЦОВ. (кивает) Ты, Валентина, не беспокойся. Я все знаю. Я брата нашел и уеду теперь, не буду никого стеснять.

РОДСТВЕННИЦА. На отца обиделся?

РУБЦОВ. А чего обижаться... Он меня в детдоме бросил, когда на легкой работе был, а теперь старый, больной, с ломом ходит... Я уеду. Я брата нашел, теперь не потеряю его...

Свет гаснет. Рубцов пропадает в темноте.

РОДСТВЕННИЦА. (возвращаясь к компании на кладбище) Вот ведь моих годов был, а уже такой умный. Не стал никого осуждать. Серьезно так рассудил. Я уже после подумала, какой он молодец, что не дал мне разругаться. Какие у меня копейки были, отдала, и он уехал.

БИОГРАФ. А вы знаете стихи Николая Михайловича о брате?

РОДСТВЕННИЦА. Нет... Я вообще не очень интересовалась стихами. Тот стихи пишет, этот... Чего-то от них осталось в бумагах. Дак я не смотрю... Глазами-то ничего уже не вижу... Мне Николай и не читал никогда стихов. А с Альбертом они часто о стихах говорили... Он говорил, у тебя, Алик, мысли глубокие... Ты даже меня превосходишь тут, но тебе учиться надо... А Альберт ему про Кольцова толковал... Дескать, тот ведь неграмотным был... (Встает). Пойду я... Не знаю, как и попаду теперь на Котово поле... Ничего не вижу...

БИОГРАФ. Я провожу вас...

РОДСТВЕННИЦА. Проводи, добрый человек... А то нынешний народ какой... Надо, так привезут за тридевять земель, а назад отвезти, чтобы положить, где взяли, и намерения такого нет... А я ведь худо вижу... Боюсь, что ко мне соседа вселят и что тогда? Поставят табуретку не там, и все... Заблужусь, и в комнату дороги не найти будет... Так и останусь в коридоре ночевать...

Голоса их затихают.
Возбужденный появляется на сцене Зэк. Садится на скамейку.

ЗЭК. (к вологодскому другу) Ну, чего, кореш? Осталось еще чего там?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Вроде было...

ЗЭК. Наливай тогда... Вот ведь судьба Николаю какая досталась... Мне этот отморозок, из газеты который приехавши, такое рассказал сейчас... Запросто Колян мог на зону залететь...А все почему? При живом отце в сиротах жить...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Есть такие люди, Николай... Для которых дом говном пахнет... Тут вот, что главное... Дети... Они растут и сами становятся отцами... Я вот чего думаю... (смотрит на бомжа) Ты не мельтеши, папаша... Посиди лучше... Да... Мы все разные такие, а подумаешь, так у всех нас одна судьба... Русская судьба... Сиротская...

ЗЭК. И у Николая могла быть наша судьба...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. А что, у него другая судьба была? При живом отце сиротой вырос. Всю жизнь, считай, без своего угла прожил... И это гений... Гениальный русский поэт!

БОМЖ. Сука! Су-ука... (уронив голову на стол, двумя кулаками стучит по могильному столику)

ЗЭК. Кто сука? Ты на кого, керяло вонючее, порожняк гонишь?

БОМЖ. Про папашу нашего говорю... Он меня в няньки из детдому взял, а я же в детдоме на музыканта выучиться мог! Меня уже тогда в музучилище отправляли...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. (сочувственно) Так ты тоже детдомовский?

БОМЖ. Николаю повезло, что он в детдоме остался... Я это знаю, потому что меня забрал батяня в няньки. И что ты думаешь? Как неродного держал... Продуктов-то у них много было в подвале. Как же можно начальнику ОРСа мимо продуктов... А мне не всегда и хватало поисть. Если к столу не попаду, то и хожу голодный...

ЗЭК. Ты разжуй мне, керяло... Чего-то я в толк не возьму... Про какого ты Николая толкуешь...

БОМЖ. Про нашего Николая... Рубцов который...

ЗЭК. А ты кто?

БОМЖ. А я брат его...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Брат?!

ЗЭК. Олег?!

БОМЖ. Альберт по паспорту...

Занавес

ВТОРОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Рубцовская песня начинает звучать еще при опущенном занавесе. Занавес поднимается, и мы видим в глубине сцены Рубцова, сидящего с гитарой в руках. На стульях рядом с ним - портреты...

РУБЦОВ.

В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды...
Красные цветы мои
В садике завяли все.
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем.

Сгущается темнота вокруг него, голос затихает...

КОМПАНИЯ ТРЕТЬЯ

Часть декорации клубного зала превратилась в забегаловку. За столиком стоят Московский и Вологодский друзья поэта, Зэк. Чуть в стороне трется Бомж.
Вроде бы такая же пьянка, как и на кладбище, но кое-что изменилось. Чувствуется, что деньги у Зэка и Вологодского друга вышли. Они пьют, но не залпом, а отпивая каждый из своего стакана. Никаких бутылок нет... И закуска тоже - только перед Московским другом.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Однажды у нас такой случай был... (поднимает свой стакан, призывая присоединиться к нему, делает глоток, берет бутерброд и закусывает) В общем, Рубцов напился и снял все портреты классиков в Красном уголке... Потом затащил к себе в комнату... Комендант, когда отыскал, куда пропали портреты, рассказывал, что Рубцов сидел с ними в комнате и уже совсем лыка не вязал... Читал стихи портретам!

Он еще продолжает говорить, а свет смещается на Рубцова, он переставляет портреты. Пушкина, Лермонтова, Некрасова... Потом садился на кровать и начинает петь.

РУБЦОВ.

Дремлет на стене моей
Ивы кружевная тень,
Завтра у меня под ней
Будет хлопотливый день!
Буду поливать цветы,
Думать о своей судьбе,
Буду до ночной звезды
Лодку мастерить себе...

ЗЭК. (он поднял и опустил свой пустой стакан) Может, ему просто хотелось не с салабонами, а с настоящими мужиками посидеть?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Ты, Николай, даже не представляешь, насколько ты прав... Действительно... Иногда Рубцову казалось, что портреты понимают его лучше... Я заметил, что Рубцов не любит разговоров на литературные темы. Он выслушивал на наших вечеринках рифмованные потоки, где ему приходилось отыскивать удачные строки, строфы, чтобы похвалить, не кривя душой... (поворачивается к московскому другу) Вы не обращали внимания на это?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. А что еще оставалось ему? Рубцов словно специально нарывался на скандалы. Еще когда он учился, один из литинститутских преподавателей назвал его дебоширом со стажем... Даже предложил привлечь его к уголовной ответственности...

ЗЭК. Это когда он припух так?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Да... Была история...

ЗЭК. (к вологодскому другу) А что случилось тогда?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. В общем-то ничего... Мы культурно сидели в ЦДЛе... Я... Он вот... (кивает на московского друга) С Кавказа поэт… Читали стихи... Отдыхали, как любил говорить Коля...

Свет смещается, сейчас он освещает столик в ЦДЛе, за которым сидят Московский друг, Рубцов, кавказский поэт.

РУБЦОВ. (московскому другу) Знаешь, Стас... Я сейчас взялся писать прозу... Кажется, у меня это может получиться, но пока не хватает усидчивости, детальной ясности образа, да и условий для этого писания...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. А о чем проза будет?

РУБЦОВ. Хочу написать историю одного человека, не похожего на современных литературных героев, – чтобы в нем была жизненная, а не литературная! – тоска, сила, мысль, сила, разумеется, не физическая, а духовная...

КАВКАЗСКИЙ ПОЭТ. Зря ты это, Рубцов, придумал... Из тебя хороший поэт мог выйти... Если бы ты, Рубцов, больше работал над своими стихи, ты обогнал бы многих нас...

РУБЦОВ. Шутишь, Магомед... До тебя нам далеко...

КАВКАЗСКИЙ ПОЭТ. Слушай, Рубцов! Я не шучу... Ты способный человек... Вот твой стихотворение, которое про скакать... Там, где холмисто у тебя... Хорошо ведь... Но для чего ты написал это, о чем твой стихотворение – я не понял. Мысль затихает...

Подходит к столику Вологодский друг.

РУБЦОВ. Саша! (встает и обнимается с другом) Я уже думал ты не придешь...

КАВКАЗСКИЙ ПОЭТ. Садысь, дарагой... Шашлык покушай... (к Рубцову) Я честно говорю... Стихотворение твой, ничего людям не дает. Работать надо, Коля, над поэзия!

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Ты лучше, Магомед, свои стихи почитай... Мы тебя сегодня еще не слышали...

КАВКАЗСКИЙ ПОЭТ. Конечно, я почитаю... Сейчас выпьем полрюмка, и я прочитаю... Рубцов встает.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. (Рубцову) Ты куда?

РУБЦОВ. Я пойду! А вы тут посидите, еще почитайте... Хорошие у тебя стихи, Магомед... Горные...

Уходит.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Погулять пошел...

КАВКАЗСКИЙ ПОЭТ. Освежиться... Он обиделся, когда я ему работать посоветовал над стихами... Слушай! Разве это обидно?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Как бы он опять не влип ...

Рубцов стоит на участке сцены, оборудованном под зал.
Мы видим оратора... Он очень похож на уже знакомого нам журналиста. Только постарше...

ЛИТЕРАТУРОВЕД. Эти поэты являются знаменосцами народных идей, лучшими выразителями чувств советского народа. Его потребности, борьба и труд, думы и чаяния рождают в душе наших лучших поэтов широкий и мощный отклик... Нам надо усилить преподавание советской литературы. Советские дети-таки должны учиться на лучших образцах идеологически выверенных литературных произведений. Министерство нашего народного образования составило список поэтов, рекомендуемых для изучения в средней школе поэтов. Да-да... Это, конечно, Маяковский. Но это и Светлов. Это, конечно, Сурков, но это и Уткин! Это – Щипачев, но это и Сельвинский, это и Джек Алтаузен...

РУБЦОВ. А Есенин где?

ЛИТЕРАТУРОВЕД. Что?! Что вы сказали?!

РУБЦОВ. Я спрашиваю, ты почему о Есенине умолчал? По какому праву?

ЛИТЕРАТУРОВЕД. Ай, кто это шумит, а? Кто вы такой?! Я вас не вижу!

РУБЦОВ. Я – русский поэт Рубцов!

ЛИТЕРАТУРОВЕД. Рубцов? Русский Рубцов? А что это такое вообще – Рубцов? Я не знаю вас! Вы – не поэт, а дебошир! Дежурный! Уберите хулигана с культурного мероприятия! Как этот Рубцов попал в Дом литератора?! Он пришел дебоширить сюда! Уберите его!

РУБЦОВ. Я тебя самого уберу, чтобы ты в русской поэзии не дебоширил!

ЛИТЕРАТУРОВЕД. Ты?! Что ты сказал?!

РУБЦОВ. Я требую объяснить, по какому праву ты призываешь детей учить без Сергея Есенина! Объясни мне, как ты попал в Дом Литератора?! Дежурный! Выведи этого человека!

ЛИТЕРАТУРОВЕД. Да я тебя сам выведу!

Бросается на худенького Рубцова, ухватив его за шарфик тащит к двери... Рубцов, задыхаясь от боли и гнева, попытался оттолкнуть литературоведа, вырваться из его рук.

РУБЦОВ. Ты сам хотел этого!

Бьет литературоведа и тот испуганно отскакивает в сторону.

ЛИТЕРАТУРОВЕД. Бью-ут! Милиция!

Появляется Вологодский друг.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Николай!

РУБЦОВ. Фу! Даже плешь вспотела. Что там наши, за столиком? Еще читают стихи?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Читают... Чего тут у тебя приключилось?

РУБЦОВ. А чего ты прибежал?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Тебя, дурака, вытаскивать! Вечно ты в какой-нибудь скандал встрянешь!

Появляется Московский друг.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Мужики... Колян... Ты чего ушел?.. Мы пьем там... Товарищ с Кавказа за твой талант тост поднять хочет, а ты здесь... Бузуторишь опять?

РУБЦОВ. Почему бузоторю... Я может... (кивает на литературоведа, что стоит чуть в стороне) О русской поэзии хотел поговорить с товарищем... О Есенине хотел ему рассказать...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Сейчас с тобой так поговорят, что мало не покажется... Хватит тут торчать, Коля... Пошли!

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Я и говорю – пошли... Кавказский товарищ ждет...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. По-моему, вообще сваливать надо! Его же заберут сейчас!

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Ничего... В ресторане отсидимся... Пошли! Неудобно перед человеком...

РУБЦОВ. Никуда я не пойду!

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Почему это, интересно узнать?

РУБЦОВ. Потому что надоели вы мне, сволочи!

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Тебя же заберут без нас, Коля...

РУБЦОВ. Ну и пусть забирают... С вами еще противнее!

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Это ты напрасно, Коля! Я ведь все равно не оставлю тебя! Все равно спасу поганца!

Вскидывает Рубцова на плечо.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Тащи его... А я на всякий случай коляново пальто заберу в гардеробе... (уходит)

Московский друг, захватив рукою ноги Рубцова, идет по сцене. Голова Рубцова обращена к литературоведу, который, подбежав сзади, бьет Рубцова кулаками по лицу. Вот, взвизгнув, он подпрыгивает и тут же начинает оседать на пол. Московский друг ничего этого не видит, он уходит с Рубцовым. За его спиною истошный крик: «Убили! Человека убили! Доктора! Доктора скорее!»
Мы снова в забегаловке.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Не успел я пальто тогда забрать... Приехала милиция и Николая забрали в отделение... Это происшествие раздули потом...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Судить его собирались...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Ты ведь, кажется, сам и ездил его выручать... (к Зэку) Главное было – Колю из милиции вытащить...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Не знаю... Я всегда воспринимал Рубцова не как старшего товарища, а как непутевого, неудачливого, но доброго старшего брательника. Мне вообще часто приходилось выручать его из разных переделок...

Свет смещается, освещая декорации, которые служили отделением милиции, залом суда, комнатой для свиданий в тюрьме. Теперь это снова отделение милиции. За барьером сидит старый милиционер, что-то пишет. Рядом с ним Молодой милиционер. Входит Московский друг.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Секретарь комитета комсомола Литературного института имени Горького при Союзе писателей СССР!!! Член редакции литературно-художественного журнала органа Союза писателей СССР!!!

Уронив ручку, милиционер вскакивает и вытягивается по «стойке» смирно.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. М-да, мрачновато тут у вас... Тяжеловато. Тут поступила информация, что вами задержан в ЦДЛ некий Рубцов, наш студент и автор, к сожалению...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Сейчас, минуточку, – выясним! Есть Рубцов! Николай Михайлович... Без документов!

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Ну-ка, ну-ка, приведите-ка сюда этого Николая Михайловича! Наши студенты и авторы не шастают без документов!

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Федя! Задержанного Рубцова уже отправили?

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Нет! Здесь еще он...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Здесь? Тогда приведи его... (к московскому другу) Сейчас приведут...

Вводят Рубцова. Вид его предельно жалок: разорванный пиджак, грязные, пузырчатые штаны

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Этот, что ли?!

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Он самый...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. (к московскому другу) Не этот?

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Других таких у нас нет...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Да, да, да, что-то припоминаю... Кажется, это, действительно, наш Рубцов. Надо же так допиться, до потери лика человеческого! М-да!.. Тут съезд на носу, а он... М-да!.. Что он у вас натворил-то?.. С такой рожей?! Тьфу!..

МИЛИЦИОНЕР. Участвуете в съезде?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Работаю над докладом, привлечен в качестве редактора-референта!

МИЛИЦИОНЕР. Это хорошо, что привлечены, хорошо, что молодежь, так сказать, творческую привлекают. А таких вот (кивает на Рубцова) нам привлекать приходится! Напился вчера в Центральном доме литератора...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. К сожалению! К сожалению, одна паршивая овца может все стадо испортить! Всю, понимаете, отчетность перед съездом достижений всей творческой интеллигенции... До чего ты, Рубцов, довел высокое звание советского писателя?! Что сказал бы Горький, что сказал бы твой любимый Маяковский, если бы видел твое безобразие?! Что сказали бы твои учителя – товарищи Уткин и Алтаузен? Как я буду смотреть в глаза Александру Трифоновичу Твардовскому?! Как ты теперь будешь смотреть ему в глаза, скотина неумытая?!

Подталкивая Рубцова, уводит его со сцены.
Из темноты проступает столик в забегаловке. Возле столика – Зэк и Вологодский друг. За другим столиком – биограф.

ЗЭК. Вот бля, а...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Ты чего?

ЗЭК. Жалко, бля, Коляна ... И выпить хочется...

С надеждой смотрит на Вологодского друга. Тот разводит руками.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Я пустой.

ЗЭК. Вот бля, а... Я тоже за эти дни весь вытряхнулся... (кивает на стоящего в стороне Биографа) Может, питеряка крутанем... Небось не такой жлоб окажется, как москвич этот...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Не знаю... Но я пас. Мне еще выступать сегодня надо...

Уходит.
Зэк подзывает бомжа. Они шепчутся о чем-то.

ЗЭК. (вытаскивает из кармана огрызок карандаша, подбирает со стола кусок оберточной бумаги и кладет ее на стол перед Бомжом) Ты пиши, как будто ему пишешь...

БОМЖ. Николаю?

ЗЭК. Ему... Как будто он живой еще...

БОМЖ. Боязно как-то к мертвому обращаться... А чего писать-то?

ЗЭК. Ну, не знаю... Вот, например, так... «Дорогой Колян... Я тут сильно задолжал... Пособи, если можешь, а то похмелиться денег нет”. Годится?

БОМЖ. Подходит, конечно... Я так и писал ему, когда у него деньги были...

ЗЭК. Ну все... (засовывает бумажку в карман) Пойду на дело...

Подходит к биографу, который пьет пиво и просматривает какие-то бумаги. Кладет перед ним листок.

БИОГРАФ. Что это?

ЗЭК. Автограф, как ты говоришь... Алика Рубцова рукой накарябано... Бутылку поставишь?

БИОГРАФ. У брата Рубцова совсем другой подчерк был...

ЗЭК. Но я же сам видел, как он писал это письмо!

БИОГРАФ. Кто писал...

ЗЭК. Братан Рубцовский... Олег...

БИОГРАФ, (пожимает плечами) Может быть, тогда это и не Альберт совсем был?

ЗЭК. Ты это точно знаешь?

БИОГРАФ. Что?

ЗЭК. Ну, что это письмо не Олег писал.

БИОГРАФ. (кивает) Точно... У Альберта другой подчерк был...

ЗЭК. Дай хоть на пиво тогда...

БИОГРАФ. Бери.

Вытаскивает деньги и протягивает нескольку бумажек зэку, тот отходил с ними, и у прилавка сталкивается с журналистом.

ЖУРНАЛИСТ. Как здоровье, Николай Иванович...

ЗЭК. Спасибо, кореш... Хреново. (буфетчице) Мне два пива...

ЖУРНАЛИСТ. Может, потяжелее чего взять?

ЗЭК. Потяжелее грошей нет...

Берет пиво и идет к столику. Ставит на столик кружки. Расстилает бумажку, на которой недавно чертил свои каракули Бомж, достает из кармана сушеного подлещика и начинает чистить его. Бомж крутится рядом, вот он было потянулся к кружке.

ЗЭК. Цыц, керяло вонючее... Отыдь отсюда, отыдь... Не порть аппетиту.

Подходит к столику журналист, ставит бутылку водки, тарелку с бутербродами. Разливает водку по стаканам.

ЖУРНАЛИСТ. За ваше здоровье... (смотрит на полуочищенного подлещика) Что это?

ЗЭК. Вобла... (подвигает бумажку с рыбой к журналисту) Закусывайте...

ЖУРНАЛИСТ. Нет... Я про записку... (Стряхивает с бумажки рыбу) А Николай кто?

ЗЭК. (деланно равнодушно) Рубцов...

ЖУРНАЛИСТ. А писал кто?

ЗЭК. Его брат... Олег...

ЖУРНАЛИСТ. А... Можно взять эту бумажку?

ЗЭК. Взять? Ну, как это взять... Это же не бумажка, это, как его, черт подери... А! Автограф это... Мне бутылку за него обещали...

ЖУРНАЛИСТ. Я две поставлю.

ЗЭК. Кроме этой?

Журналист кивает.

ЗЭК. Ну так, что? Вперед?

ЖУРНАЛИСТ. Вперед.

Пьет, и отходит от столика к стойке. Зэк подзывает Бомжа. Наливает водки в стакан журналиста.

ЗЭК. В лоб тебе, керяло, дать надо, что в блудняк меня ввел! Да боюсь, что рассыплешься. Пей пока...

Пропадают в темноте, а зритель видит сидящих на авансцене Журналиста и Убийцу.

ПРИЗНАНИЕ ТРЕТЬЕ

УБИЙЦА. Я тогда и познакомилась с ним... В конце апреля 1964 года я возвращалась из отпуска... Со мной было несколько банок хмельного деревенского пива, которое варил к 1 Мая отец. Мне хотелось угостить одних знакомых москвичей, но их не оказалось дома. Почему-то я вспомнила про Рубцова. Поехала в общежитие. Один его глаз был почти не виден, огромный, фиолетовый «фингал» затянул его, несколько ссадин красовалось на щеке. На голове – пыльный берет. А я тогда уже снялась в фильме про шестидесятников. Я привыкла с приличными людьми общаться. И я еле пересилила себя, чтобы не повернуться и тут же не уйти. Но что-то меня остановило... Я боялась, что, не дай бог, Рубцов заговорит о чувствах. Товарищ – да, друг – да, но не более! Рубцов, был для меня существом чисто духовным, но никаких свойств, присущих мужчине, настоящему мужчине, мне, казалось, в нем не было.

ЖУРНАЛИСТ. Значит, вы совсем и не любили Рубцова?

УБИЙЦА. Его невозможно было любить... Я, как в воронку, была втянута в черный омут его жизни. Он искал во мне сочувствия, вымаливал его... Но... Мне казалось, будто я приблизилась к темной бездне, заглянула в нее и, ужаснувшись, оцепенела...

ЖУРНАЛИСТ. Ну, а конкретнее... В чем выражалась эта рубцовская чернота, как она проявлялась?

УБИЙЦА. Ну, я не знаю... Просто ему ничего не нравилось из того, что должно нравиться нормальному человеку. Передовые поэты ему не нравились... Он уперся в какую-то непроходимую дремучесть, и кроме Тютчева и Есенина не желал никого знать... Ему даже Цветаева не нравилась! Мы часто спорили... И это были не споры даже, а непрерывный смертельный поединок...

ЖУРНАЛИСТ. Поэтому вы и убили его?

УБИЙЦА. Почему вы говорите так? Я с вами разговариваю, как с другом... Вы один из немногих, кто захотел выслушать меня... И я хочу объяснить вам, что делал Рубцов... Иногда в его стихах возникали почти те же самые строчки, что и в стихах наших поэтов, но они звучали совершенно не по-нашему! И это было ужаснее всего! Вы понимаете меня?

ЖУРНАЛИСТ. Вы даже не представляете сами, как я вас понимаю... Вы сейчас сказали слова, которые произнес мой отец перед смертью. Нет... У меня и в мыслях не было вас обидеть... (достает букет цветов) Я принес цветы...

УБИЙЦА. Мне?!

ЖУРНАЛИСТ. Вам... Знаете за что?

УБИЙЦА. За что?

ЖУРНАЛИСТ. За то, что вы убили его... Вы читали мою статью про него — «Поэзия Смердякова»?

УБИЙЦА. Н-нет...

ЖУРНАЛИСТ. Я пишу там, что этого Смердякова от поэзии кто-нибудь обязательно должен был убить... Но вы оказались смелее всех... Спасибо вам...

УБИЙЦА. Вы так не любите его?

ЖУРНАЛИСТ. Я так же, как и вы, ненавидел его... И сейчас я ненавижу его еще сильнее, чем эту страну! Благодаря таким, как Рубцов, совершилось противоестественное... Эта страна быдла обрела голос! Возьмите цветы. Эти цветы вам – убийце Рубцова...

УБИЙЦА. Но я его убила совсем не так, как вы говорите...

ЖУРНАЛИСТ. Это не важно, как вы его убили... Главное, что вы убили его! Я читал ваши воспоминания... Вы все прекрасно описали, как заманивали Рубцова, как заводили его на скандал, чтобы в решающий момент нанести последний удар...

УБИЙЦА. Неправда... Он сам хотел, чтобы его убили... Когда я душила его, он кричал, что любит меня...

ЖУРНАЛИСТ. Я знаю, что он был мазохистом... Я обязательно напишу об этом, как и о его патологической страсти к воровству...

УБИЙЦА. Нет-нет! Все сложнее...Он был просто больной человек... Он мучился... Он просил меня, как врача, избавить его от страданий... Но я не собиралась помогать ему в этом... Я хотела сделать его жизнь более-менее человеческой... Хотела упорядочить его быт, внести хоть какой-то уют. Он был поэт, а спал как последний босяк. У него не было ни одной подушки, была одна прожженная простыня, прожженное рваное одеяло. У него не было белья, ел он прямо из кастрюли. Почти всю посуду, которую я привезла, он разбил. Я думала, что тогда он будет жить так, как и должны жить все, будет думать так, как и нужно думать... Но он не хотел этого... Как я ни старалась, он не хотел жить... Он меня спровоцировал на убийство...

ЖУРНАЛИСТ. Вы уже много сделали, но вы должны исполнить свой долг до конца... Теперь, когда Рубцов убит, вы должны рассказать главное, почему вы убили его... Вы должны закончить начатое вами дело... Понимаете? Я вам помогу в этом... Вы только расскажите мне о нем что-нибудь такое, чтобы все ахнули и ужаснулись...

УБИЙЦА. Но я уже все рассказала в своих воспоминаниях... Все что могла вспомнить... И хорошее, и нехорошее...

ЖУРНАЛИСТ. Значит, надо придумать... Поймите... Сейчас от этого зависит ваша судьба... Если вы хотите, чтобы о вас говорили, чтобы вас печатали, вам надо еще немного постараться... Вы и так уже много сделали, но надо еще чуть-чуть...

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТРЕТЬЕЙ КОМПАНИИ

Мы снова в вологодском шалмане. Снова стол уставлен бутылками. За столом Московский и Вологодский друзья поэта, Зэк, Бомж...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. На глазах подтачивались нервы Николая... Говорить с ним об этом было бесполезно – он раздражался. Все чаще пропадал где-то. Но некуда было уйти, некуда было уехать! И он снова возвращался в общагу, нелегально жил здесь... Даже спрятаться в собственном углу он не мог, потому что не было этого угла у Рубцова. И всегда, когда ему становилось особенно трудно, он вспоминал о семье, о деревне...

Встает, берет со столика пару бутылок пива, идет вглубь сцены, где на скамейке сидит Рубцов. Московский друг протягивает ему одну бутылку, сам открывает другую. Садится рядом с Рубцовым. Пьет пиво.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Хорошее пиво?

РУБЦОВ. Ага... Свежее...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Тепло как…

РУБЦОВ. Весна... Надо мне куда-нибудь поехать. Туда, где никто меня не знает...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. В деревне сейчас хорошо... Красиво...

РУБЦОВ. Летом земля вообще красива. Я письмо от своих получил... (вытаскивает из кармана листок) Слушай... Тебе прочитаю... «Коля, мы с Леной тебя ждали на день ее рождения, но ты не приехал. Напиши нам или сразу приезжай. На этом заканчиваю, а то еще что-нибудь напишу».

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Лена это кто?

РУБЦОВ. Лена... дочь у меня...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Это про нее?

Берёт гитару и начинает петь отрывок из рубцовской «Прощальной песни»...

Но однажды я вспомню про клюкву,
Про любовь твою в сером краю
И пошлю вам чудесную куклу,
Как последнюю сказку свою.
Чтобы девочка, куклу качая,
Никогда не сидела одна.
– Мама, мамочка! Кукла какая!
И мигает, и плачет она...

РУБЦОВ. Знаешь... Я показывал ей ночью звезды... говорил о них. А утром выводит меня за руку на улицу. Смотрит на солнце, на меня – не понимает: «А где же звезды?»... По радио стихи как-то передавали... Старая запись – дома-то не был давно. Она слушает и кричит: «Папа, папа! Ты когда приедешь?..»

Ставит на землю бутылку, встает.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Ты куда?..

РУБЦОВ. Домой поеду... В деревню... Ты береги, Стасик, себя...Видишь, какая злая стала жизнь, какие все равнодушные...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. (задумчиво перевыбирая струны гитары повторяет куплет из песни)

Ты не знаешь, как ночью по тропам
За спиною, куда ни пойду,
Чей-то злой, настигающий топот
Все мне слышится, точно в бреду...

Или вот еще такая история была... Она случилась незадолго до его смерти... Коля уже вступил тогда в Союз писателей и обзавелся писательским билетом. Поэтому его и пропустили в ЦДЛ, хотя одет он был весьма неподходяще... Я забежал на секунду по делу и тут и столкнулся с Рубцовым.

Свет освещает Рубцова. Он стоит в истрепавшемся пиджачке, на ногах какие-то опорки.

РУБЦОВ. Стас! Пошли! Выпьем...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Я не при деньгах...

РУБЦОВ. Я угощаю... Гонорар получил за книжку.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Мне некогда, Коля... Ей, Богу... На минуту забежал...

РУБЦОВ. Пошли! У меня все уже заказано. Все на столике стоит!

Силой увлекает Московского друга к столику, застланному белой скатертью. Видно, что столик ресторанный. На нем, действительно, что-то стоит.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. (к зрителям) По закону невезения все боковые столики в ресторане оказались заняты, и пришлось устраиваться посреди зала, на виду у всех. И тут...

Появляется подвыпивший кавказский поэт.

КАВКАЗСКИЙ ПОЭТ. Колька! Друг!

Хочет обнять Рубцова, но тот уклоняется.

РУБЦОВ. Извини, Магомед! Видишь... Я товарища встретил... Поговорить надо...

КАВКАЗСКИЙ ПОЭТ. (обиженно) Пагаварыть? Эх, Колька-Колька... А я тэбэ столько раз угощал!

РУБЦОВ. Ах! Так ты считаешь, что я тебе обязан теперь, если ты меня угощал?!

Выхватывает из кармана пачку денег и швыряет ее в лицо кавказцу. Деньги рассыпаются по полу. Взбешенный кавказский поэт бросается с кулаками на Рубцова, но Московский друг успевает, вскочив, схватить его.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Магомед! Ты извини его дурака, Магомед! Видишь, что не в себе он! (выталкивает кавказца и возвращается к столику)

РУБЦОВ. Проводил?

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Что с тобой, Коля? Я не узнаю тебя.

РУБЦОВ. Все вы меня не узнаете. Я и сам себя не узнаю...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Пошли... Ты где остановился?

РУБЦОВ. У друзей...

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Пошли, Коля... Тебе отдохнуть надо... А здесь... Все же смотрят на тебя...

РУБЦОВ. Нам же еще за столик расплатиться надо... Как же мы убежим, не расплатившись.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. Может, соберем тогда деньги?

РУБЦОВ. Соберем, конечно...

Встает на четвереньки и начинает ползать вокруг стола, собирая разбросанные деньги. Брюки его задрались, и теперь уже всем без исключения видны рубцовские опорки...
Вся эта сцена ползания на карачках, длится достаточно большое время, и все это время будет звучать песня Рубцова...

Я люблю судьбу свою,
Я бегу от помрачений!
Суну морду в полынью
И напьюсь, как зверь вечерний!
Сколько было здесь чудес,
На земле святой и древней,
Помнит только темный лес!
Он сегодня что-то дремлет.
От заснеженного льда
Я колени поднимаю,
Вижу поле, провода,
Все на свете понимаю!..
Вот Есенин— на ветру!
Блок стоит чуть-чуть в тумане.
Словно лишний па пиру,
Скромно Хлебников шаманит.
Неужели и они —
Просто горестные тени?
И не светят им огни
Новых русских деревенек?
Неужели в свой черед
Надо мною смерть нависнет,
Голова, как спелый плод,
Отлетит от веток жизни?
Все умрем. Но есть резон
В том, что ты рожден поэтом.
А другой — жнецом рожден... Все уйдем.
Но суть не в этом...

Перед нами снова компания за столиком в вологодском шалмане.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. (вытирает рукавом глаза) Между прочим, он купил дочке куклу... И ведь что интересно... Тогда эта кукла и спасла его... Его тогда еще задержали с чемоданом на Ярославском вокзале в Москве. Милиционер спрашивает: что в чемоданчике? Кукла – отвечает Рубцов... «Кукла?!» - удивился милиционер. Рубцов открыл чемоданчик, а там, действительно, кукла... Милиционер и отпустил его...

ЗАНАВЕС

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Занавес еще не поднялся, а уже начинают звучать стихи Рубцова.

Погружены в томительный мороз,
Вокруг меня снега оцепенели.
Оцепенели маленькие ели,
И было небо темное, без звезд.
Какая глушь! Я был один живой.
Один живой в бескрайнем мертвом поле!
Вдруг тихий свет (пригрезившийся, что ли?)
Мелькнул в пустыне, как сторожевой...

Занавес поднимается и перед нами снова кладбищенский пейзаж, могильный столик, возле которого сидят Бомж и Журналист.

ЖУРНАЛИСТ. (перечитывая листки) Так-так... Отлично получается... А здесь... Ты почему здесь пропустил?

БОМЖ. Где?

ЖУРНАЛИСТ. Здесь... Я же тебе написал...

БОМЖ. (читает) Мы с Николаем Рубцовым выросли в семье алкоголика партийца. По утрам отец поднимал нас и выстроив в шеренгу заставлял слушать Интернационал... Было очень холодно и Коля каждый раз писался, (отрывается от листка) А-а-а... Этого не было... С чего ты взял, что он писался? Про Интернационал правильно, а другого я не помню ничего...

ЖУРНАЛИСТ. Не диво, что не помнишь... У тебя на том месте, где память была, пустая бутылка осталась...

БОМЖ. Не понял... Ты на меня бочку катишь...

ЖУРНАЛИСТ. Слушай, от тебя и так воняет, а когда ты говоришь, противогаз надо одевать. Ты переписывай то, что тебе велено. Понял?

БОМЖ. Ни хера не понял...

ЖУРНАЛИСТ. Ну, смотри, вонючка... Я ведь и иначе объяснить могу... (неожиданно хватает Бомжа за волосы и бьет его лицом о могильный столик) Теперь вспомнил? Или еще напомнить надо?!

БОМЖ. Не надо... Не надо... Я боюсь...

ЖУРНАЛИСТ. Правильно делаешь, что боишься... Меня и надо тебе бояться...

БОМЖ. Я не тебя боюсь...

ЖУРНАЛИСТ. А кого же тогда? Ты хоть помнишь, что я тебя купил за водку у твоих корешей! Что хочу, то и сделаю с тобой! Понял?!

БОМЖ. (трясет головой) Нет... Я... Я его боюсь... (кивает на могильный памятник) Его...

ЖУРНАЛИСТ. Его?! Это ты напрасно, вонючка кладбищенская... Тут ты не прав... (Хорошо поставленным ударом сбивает бомжа с ног и встает над ним) Ну? Все еще боишься, да?

БОМЖ. Боюсь...

ЖУРНАЛИСТ. Кого? Меня?

БОМЖ. Тебя тоже боюсь...

ЖУРНАЛИСТ. Давно бы так... Вставай и пиши... И добавь, что Рубцов у вас в семье самым вороватым был, что за это отец-садист и сдал его в детдом... Когда он продуктовые карточки украл...

БОМЖ. (корчась на земле) Не... Я не буду писать этого... Колька вообще ничего не воровал...

ЖУРНАЛИСТ. Значит, его ты сильнее меня боишься?! (пинает бомжа ногой)

БОМЖ. Ой, больно как! Ой, больно! (пытается встать)

ЖУРНАЛИСТ. Сейчас еще больнее будет! (снова пинает бомжа, опрокидывая его назад на землю) Будешь писать, зараза?

БОМЖ. Я не смогу... Ты руку мне сломал...

ЖУРНАЛИСТ. Сможешь... (бьет бомжа ногой) Зубами напишешь! Вставай, вонючка!

Свет убывает.

КОМПАНИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Кладбище. Выходят на сцену и останавливаются между могилок Тотемский друг поэта, Вологодский друг и Зэк. Видно, что они выпивши...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Классно ты этого отморозка обул ... А как ты Алика-то расколол? Я всерьез поверил, что он брат Рубцова...

ЗЭК. Это не я расколол... Я решил питеряка на пол-литру выставить, ну и заставил Киряло накатать писульку... А питеряку Валька письма настоящего Олега отдала... Он увидел кирялову писанину, и говорит мне, что блудняк это. Ну, а отморозок из газеты увидел записку и вцепился в нее...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Классно... Ни фига не помню дороги...Днем еще как-то нахожу... А сейчас... Не... Сейчас не найти...

ЗЭК. Второй час бродим...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Может, покричать Алика? Алик! Алик!!! (к зэку) Тихо ты! Кажется, кто-то стонал...

ЗЭК. Кто здесь стонать будет? Собака завыла... Давай посидим где-нибудь...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Отдохнем. Только Алик как?

ЗЭК. Захочет выпить, найдет... Кирялово тут, как дома, на кладбище...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. В принципе, все мы здесь будем, как дома...

ЗЭК. Не гони порожняк ... У Кирялова классный нюх на выпивку... Я за эти дни Кирялова, как свои пальцы, изучил... Нет его нигде, а стоит бутылку открыть, и он тут как тут...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. (смеется) А ты говоришь, что не родные они с Николаем... У Рубцовых это семейное... У Николая тоже нюх был такой... Однажды сидим мы в Тотьме в редакции... Только бутылку на стол поставили, а тут дверь открывается и Рубцов входит...

Возникает Рубцов.

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Николай! (обнимает Рубцова) Какими судьбами?

РУБЦОВ. В Николу еду...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. В Николу? (ведет Рубцова к столику, усаживает его возле Вологодского друга) С родными случилось чего?

РУБЦОВ. Все нормально, Серега. Просто я начинаю новую жизнь...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Значит, не обошлось тогда, в Москве?.. И как ты ее мыслишь, свою новую жизнь?

РУБЦОВ. Куплю корову... Главное – Гета и теща будут довольны. А я буду жить в деревне, писать стихи. В газете у вас печататься буду... Что ты смотришь на меня так?

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Ничего... Ты у нас в газете и на курицу не заработаешь, не то, что на корову... По-моему, ты дурака. Николай, свалял... Если даже перешел на заочное, все равно надо было в Москве зацепиться... Что тебе в Тотьме делать?

РУБЦОВ. Нет. Я не останусь в Тотьме... Я поеду...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Куда?!

РУБЦОВ. В Николу...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Насовсем?!

РУБЦОВ. Насовсем... Сергей... Я вам материал для газеты привез...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Сумасшедший ты, Николай... (вздыхает) Давай материал... Я его редактору сразу отнесу...

РУБЦОВ. Серега... Ты не мог бы попросить его, чтобы он мне за эту учительницу выдал авансом десятку?.. Надо бы обязательно хоть немного поддержать мою избушку в Николе. Понимаешь, у меня потерялись или изъялись кем-то последние гроши. Сильно неудобно поэтому перед своими, тем более что скоро праздник. Может быть, поскольку я уже подготовил материал, редактор может заплатить?

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Я поговорю... Знаешь... Мы можем тебе командировку от нашей газеты выписать в Николу...

Медленно проходит к краю сцены.

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Денег у Рубцова не было, и пришлось, хотя ему и не хотелось, взять эту командировку... Перед тем как уехать, зашел ко мне домой. Мы сидели на старинных высоких стульях; пили вино, курили и слушали дождь...Рубцов читал стихи...

Рубцов берет гитару, но не поет, а продолжает читать свой «Русский огонек»

РУБЦОВ.

Я был совсем как снежный человек,
Входя в избу (последняя надежда!),
И услыхал, отряхивая снег:
- Вот печь для вас и теплая одежда...-
Потом хозяйка слушала меня,
Но в тусклом взгляде
Жизни было мало,
И, неподвижно сидя у огня,
Она совсем, казалось, задремала...
Как много желтых снимков на Руси
В такой простой и бережной оправе!
И вдруг открылся мне
И поразил
Сиротский смысл семейных фотографий:
Огнем, враждой
Земля полным-полна,
И близких всех душа не позабудет...
- Скажи, родимый,
Будет ли война?
И я сказал: - Наверное, не будет.
- Дай бог, дай бог...
Ведь всем не угодишь,
А от раздора пользы не прибудет...-
И вдруг опять:
- Не будет, говоришь?
- Нет,- говорю,- наверное, не будет!
- Дай бог, дай бог...

И долго на меня
Она смотрела, как глухонемая,
И, головы седой не поднимая,
Опять сидела тихо у огня.
Что снилось ей?
Весь этот белый свет,
Быть может, встал пред нею в то мгновенье?
Но я глухим бренчанием монет
Прервал ее старинные виденья...
- Господь с тобой! Мы денег не берем.
- Что ж,- говорю,- желаю вам здоровья...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. (перебивая чтение) Я слушал его резковатый красивый голос, и мысленно видел перед собой холодный сухонский плёс и уплывающий пароход, на котором ехал Рубцов куда-то далеко-далеко, к каким-то неведомым берегам, где гуляют промозглые ветры, где тревога, где грозы, где вечная ночь. Он не закончил читать, как раздался гудок. Надо было бежать на пристань...

Тотемский друг возвращается к Вологодскому другу и Зэку, садится рядом на скамеечку. Зэк протягивает стакан с водкой.

ЗЭК. Помянем...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Не к ночи бы поминать...

ЗЭК. Вроде еще не поздно...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. А чего темно так?

ЗЭК. Это от выпивки темно в голове...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. А… Все равно...(Пьет, мотает головой) Ты в Никольском бывал?

ЗЭК. Не... Но Колян столько рассказывал, что кажется, будто был... А что?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Там на берегу Толшмы до сих пор сохранилась Никольская церковь. Вернее, то, что осталось от храма... Часть церковной стены не разрушили – головастые местные мужики прямо к ней прирубили бревенчатые стены и сделали пекарню. А рядом, на четырех опорах – церковный купол с дырой от маковки. На куполе – остатки фресок. Представляешь? Церкво-пекарня, и купол с дырой в небо...

ЗЭК. Не... Он никогда не рассказывал мне об этой церкви.

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Он никому об этом не рассказывал... Просто приходил сюда, и иногда до сумерек неподвижно сидел на берегу возле церкви-пекарни, возле купола с дырой в небо...

Подходит к компании и останавливается рядом Рубцов.

РУБЦОВ. (к зрителям) Люблю, первый лед на озерах и речках, люблю, когда в воздухе носится первая зимняя свежесть. Хорошо и жутко ступать по этому первому льду – он настолько прозрачен, что кажется, будто ступаешь прямо по воде, бездонно-темной... Мне тут, в этой глуши, страшно туго: работы для меня нет, местные власти начинают подозрительно смотреть на мое длительное пребывание здесь. Так что я не всегда могу держаться здесь гордо, как горный орел на горной вершине...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. Налей еще... Этот биограф хренов, когда я рассказывал, как мы прыгали через пролом на церковном карнизе, сказал, что вся поэзия Рубцова прыжок над бездной церковного запустения... А что тогда церкво-пекарня?! Что этот купол с дырой в небо, а?

ЗЭК. (наполняет стаканы) Выпей...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Последнее время я все думаю про эти развалины... Про эту дыру в небо... Я там сидел... Там мучной пылью пахнет... И там... Там, Николай, всегда осень... Но учти... Про эту дыру в небо никто не знает...

ЗЭК. Ты-то знаешь...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Я... Я подсмотрел... Я специально Рубцова выследил, куда он уходит... А больше никто об этом не знает...

РУБЦОВ. (к зрителям) Жизнь моя идет без всяких изменений и, кажется, остановилась даже, а не идет никуда... Получил письмо от брата из Ленинграда. Он зовет меня в гости, но я все-гаки не могу сдвинуться с места ни в какую сторону. Выйду иногда на улицу - увижу снег, безлюдье, мороз и ко всему опять становлюсь безразличным и не знаю, что мне делать, да и не задумываюсь над этим, хотя надо бы задуматься, так как совсем разонравилось мне в старой этой избе, да и время от времени рассчитываться ведь надо за эту скучную жизнь в ней. Было бы куда легче, если бы нашлись здесь близкие мне люди. Но их нет, хотя ко всем я отношусь хорошо. Впрочем, хорошее отношение здесь тоже понимает каждый по-своему и все отлично от меня.

ЗЭК. А как он жил там?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Я же рассказал про церкво-пекарню...

ЗЭК. Ну ясно... Про дыру в небо ты разжевал...А работал-то он где?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Где там будешь работать... Ягоды собирал да сдавал в заготпункт... Но главное, главное не в этом... Главное, как он там вглядывался в беззащитную даль заречья, пытаясь соединить – он должен был соединить это! - несоединимое...

ЗЭК. Главное, что ты срок не мотал... Побывал бы на зоне, сразу бы понял, что главное... Пить будешь?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Давай... За Россию нашу выпьем с тобой... На зоне-то пьют за нее? Пьет. Разговор становится все более невнятным. Постепенно сгущается и темнота.

ЗЭК. Будь...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. На зоне-то чего? Не пьют за Россию?

ЗЭК. На зоне тостов не говорят, когда киряют...

ТОТЕМСКИЙ ДРУГ. (Прислушиваясь) Опять кричит кто-то...

ЗЭК. На зоне кричи-не кричи, все равно не услышат...

РУБЦОВ. (к зрителям) Сижу порой у своего почти игрушечного окошка и нехотя размышляю над тем, что мне предпринять в дальнейшем. Написал в «Вологодский комсомолец» письмо, в котором спросил, нет ли там для меня какой-нибудь работы. Дело в том, что, если бы в районной газете нашли для меня, как говорится, место, все равно мне отсюда не выбраться туда до половины декабря. Ведь пароходы перестанут ходить, а машины тоже не смогут пройти по Сухоне, пока тонок лед. Так что остается одна дорога – в Вологду – с другой стороны села, сначала пешком, потом разными поездами...

Последние слова Рубцова звучат уже из темноты, а мы снова у могильного столика, где Журналист избивает Бомжа.

ЖУРНАЛИСТ. (взбешенно размахивает листком) Ты что написал, вонючка?! Какое еще добро, а? Какой еще огонек?

БОМЖ. (еле шевеля разбитыми губами) За все добро расплатимся добром, За всю любовь расплатимся любовью...

ЖУРНАЛИСТ. Ну все, мразь... Достал ты меня! (сильно и умело бьет бомжа) Что?! Еще надо? Что?! Не слышу!!!

БОМЖ. (с трудом шевеля губами) Спасибо... русский огонек, за то, что ты в предчувствии тревожном горишь, для тех...

С трудом встает, делает несколько шагов, но тут же падает, сбитый ударом журналиста. Снова встает, шатаясь...

БОМЖ. Для тех...кто в поле бездорожном от всех друзей отчаянно далек...

Журналист снова бьет бомжа и снова он падает. Скулит, пытается встать, но журналист не дает ему сделать это, бьет ногою, и бомж может только ползти по земле.

БОМЖ. (еле слышно) За то, что, с доброй верою дружа... Среди тревог великих и разбоя... Горишь, горишь, как добрая душа... Горишь во мгле, и нет тебе покоя...

Журналист не отпускает его, идет следом, время от времени пиная бомжа. Так они и уходят со сцены...
Слышны из темноты только чавкающие удары.

ПРИЗНАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Мы снова в зрительном зале. Здесь сидят все персонажи пьесы. На сцене идет что-то похожее на концерт. На сцене Московский друг.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. (видимо, завершая свое выступление) В общем, тогда вступились за Рубцова... Посоветовали домой ехать... Спрятаться на время от греха подальше... Он уезжал изгнанным из литинститута студентом, а через несколько месяцев вернулся назад уже великим русским поэтом... Я пригласил его встретить наступающий Новый год... И так получилось, что я задержался, а когда приехал чуть ли не без четверти двенадцать, то застал Николая на улице у подъезда. Родители, смущенные его видом, не пустили Рубцова в дом... Меня страшно возмутило это... Я забежал в квартиру, чтобы поздравить с Новым годом мать, и вернулся на улицу. Что было делать? Оставалось минут десять до полуночи...

Входит Убийца. Садится на свободное место рядом с Вологодским другом поэта. Тот, чуть помедлив, встает и идет к двери зала, останавливается там.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. И вдруг мы увидели одинокую машину, идущую в сторону общежития Литературного института. Почти не помню подробностей этой новогодней ночи... Но эта ночь была одной из самых радостных новогодних ночей для нас всех. Нами владело какое-то ощущение неизбежного нашего торжества, невзирая на самые неблагоприятные и горестные обстоятельства...

В зрительном зале происходит что-то непонятное... Один за другим зрители встают и отходят назад. Все места вокруг убийцы пустеют. Все стоят в дверях.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. (с трудом завершая свое выступление) Под утро я спустился к общежитскому автомату и позвонил отцу, чтобы как-то «отомстить» ему этим нашим торжеством. У него уже было совсем иное настроение, он извинялся, упрашивал, чтобы все мы немедленно приехали к нему... «Ты даже представить себе не можешь, кого ты не пустил на свой порог, – отвечал я. – Все равно, что Есенина не пустил»... И это тогда, 1 января 1965 года, уже было полной правдой... Под аплодисменты сходит со сцены и проходит мимо убийцы, сидящей посреди пустого зала, проходит к выходу. Здесь останавливается.

МОСКОВСКИЙ ДРУГ. (к вологодскому другу) Это она?

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Она...

ЗЭК. Это она его топором зарубила?

ТАЯ. Она его убила...

РОДСТВЕННИЦА. Его убили...

ГЕТА. Убили...

Свет сосредотачивается на убийце, сидящей посреди пустого зрительного зала. Здесь кроме нее – только биограф.

УБИЙЦА. Я убила его, исполняя волю небес...

БИОГРАФ. Может быть, волю преисподней?

УБИЙЦА. Вы ничего не поняли в Рубцове... Я знала, что это поэт огромной лирической мощи, но я отлично понимала и то, что Рубцов погибает от алкоголя... Я хотела справиться с ним сама, металась, искала выход и кончалось тем, что во время его очередного психоза убегала, буквально уносила ноги. Он был взрывоопасен, в нём развилась боязнь людей, подозрительность к ним, он стал страдать манией преследования. Он был болен! Никогда в жизни я не встречала человека так болезненно заинтересованного судьбою России и русского народа. Он не пекся ни о чём личном... И мне хотелось спасти его!

БИОГРАФ. Так и спасали бы... Зачем же убивать было?

УБИЙЦА. А я и спасала... Но всё начиналось снова. Это были страстные речи о том, что болело и ныло: о Родине, народе, смысле жизни, о человеческой судьбе. Казалось, открылись старые раны, и они кровоточили. Он плакал... Он просил, чтобы я спасла его... В нем копилось что-то темное и злое, и он умолял меня, чтобы я защитила его от этого... Усмирить! Его нужно было усмирить!

БИОГРАФ. И вы усмирили...

УБИЙЦА. Да... Потому что он сам хотел этого... Поэтому он и закричал перед смертью, что любит меня. Это даже соседи слышали, как он кричал: “Я люблю тебя”!

БИОГРАФ. А почему вы думаете, что он говорил, что любит вас?

УБИЙЦА. Потому что он сам кричал: “Люда! Я люблю тебя!”

БИОГРАФ. Соседи, которые слышали предсмертный крик Рубцова, вашего имени не слышали...

УБИЙЦА. Что же, я придумала его?

БИОГРАФ. Вы могли и придумать... А могло и показаться вам, что это он к вам обращался, когда кричал, что любит... Но это не важно: придумали вы или показалось вам...

УБИЙЦА. Значит, вы считаете, что не мне он признавался в любви перед смертью?

БИОГРАФ. Я говорю только о том, что вашего имени он не произносил...

УБИЙЦА. Я могу, между прочим, подать на вас в суд за клевету на меня... Я не подам только потому, что не хочу делать вам рекламы... Назло вам не подам! Вы хотите, чтобы я подала, а я не подам! (с нею начинается истерика, крики ее все резче, она вдруг нелепо и страшно заливается смехом) Ха-ха-ха! Вы знаете, что я скажу вам?! Не знаете?!.. Так вот! Слушайте все и знайте! Я наконец поняла, что я и не убивала его никогда! Он умер от инфаркта сердца. У него было больное сердце. Во время потасовки ему стало плохо, он испугался, что может умереть, потому и закричал. Сильное алкогольное опьянение, страх смерти и еще этот резкий, с большой физической перегрузкой рывок – все это привело к тому, что его больное сердце не выдержало. С ним что-то смертельное случилось в момент этого рывка. После этого рывка он сразу весь обмяк и потерял сознание. Разве могли два моих пальца, два женских пальца сдавить его твердое ребристое горло? Нет! Нет!! И нет!!! Конечно, нет! Никакой он не удавленник, и признаков таких нет!!! Остались только ссадины под подбородком от моих пальцев и только!!! А я тогда с перепугу решила, что это я задушила его... (все истеричнее, все яростнее выкрики) Да! Да!!! Я не убивала его! Вернее, я душила его, но не смогла задушить! С ним что-то смертельное случилось! А я... Я не смогла убить его! (ревет в голос, как зверь) Я не исполнила волю своего хозяина, я...

Падает и бьется в припадке.
Зал с убийцей погружается в темноту, а свет сосредотачивается на улице, где расходятся герои пьесы.

БИОГРАФ. Его бы не убили... Но он собою заслонил...

ВОЛОГОДСКИЙ ДРУГ. Кого?..

БИОГРАФ. Нас... Россию...

ТАЯ. Морошка-то есть в этом году?

ГЕТА. Дак сейгод, говорят, уродилась...

СЦЕНА НА БОЛОТЕ

Когда прибывает свет, мы видим двух женщин. Они на бологе. Собираю! ягоды. Одна – Гета, другая – соседка Рубцовых...
Чуть в стороне сидит Рубцов и поет...

Отцветет да поспеет
На болоте морошка, —
Вот и кончилось лето, мой друг!
И опять оп мелькает,
Листопад за окошком,
Тучи темные вьются вокруг...

Песня микшируется. Нам слышен разговор женщин.

СОСЕДКА. А клюкву-то Рубцов чисто брал - ни одной соринки.

ГЕТА. На сдачу брал, так чисто надо было брать...

СОСЕДКА. Ее хорошо в той год принимали...

ГЕТА. По семьдесят копеек тогда принимали.

И снова песня Рубцова...

Заскрипели ворота,
Потемнели избушки,
Закачалась над омутом ель,
Слышен жалобный голос
Одинокой кукушки,
И не спит по ночам коростель...

И снова голоса женщин...

СОСЕДКА. А плохо вы, Гета, его с матерью-то держали... Пойдем, бывало, на целый день на болото за клюквой, а он только хлеб ест да водичкой запивает...Я скажу: Возьми хоть молока, попей... – Молока? Молока, – говорит, – можно. А клюкву он чисто брал – ни одной соринки. Ее по семьдесят копеек тогда принимали.

ГЕТА. Было нам с чего держать его... Я получала 36 рублей да мать 27. Вот на эти деньги надо было жить... Земли в колхозе не давали, было у нас три сотки, так картошки еле хватало до Нового года.

СОСЕДКА. Дак и боялся он вас очень... Пойдем на болото, а он все задумавши бывало сидит... Стихи, спрашиваю, складываешь? Не, говорит, о жизни думаю своей...

ГЕТА. Николай не нас боялся. Он боялся, когда его вызывали в сельсовет. Однажды наш участковый пришел к нам и сказал, чтобы он пришел в сельсовет. Николай даже побледнел... А оказалось, что участковый учился заочно и не мог решить контрольную по математике... Время-то, помнишь, какое было... паспорта начали выдавать колхозникам только через три года, а до этого времени все колхозное хозяйство держалось на подневольном труде. Ты чего...

СОСЕДКА. Слышишь? Вроде поет кто...

ГЕТА. Ага... Слышу...

Издалека, постепенно нарастая, снова звучит Рубцовская песня.

Над притихшей деревней
Скоро, скоро подружки
В облаках полетят с ветерком,
Выходя на дорогу,
Будут плакать старушки
И махать самолету платком.
Ах, я тоже желаю
На просторы вселенной!
Ах, я тоже на небо хочу!
Но в краю незнакомом
Будет грусть неизменной
По родному в окошке лучу.

СОСЕДКА. (вздыхает) Нет... Хорошо он все-таки ягоду брал... Чисто... Я его всегда за это жалела... И сейчас жалею, конечно... Сейчас-то я у Лены спрашиваю, когда она в Николу приезжает, ты, Лена, у отца-то была в Тотьме? Не, говорит, некогда... А я, когда в Тотьму приеду, первым делом к Коле иду. Травку на клумбе порву, поговорю с ним. А этой зимой приехала – даже тропинки в снегу нету. Коля, говорю, и не приедет-то к тебе никто... И заплакала.

ГЕТА. Ему теперь и в Вологде памятник поставленный...

СОСЕДКА. И стихи он хорошо читал ... Про детство свое, когда они ребятёнками малыми осиротели и ехали по Сухоне в приют. Про старушку, у которой ночевал. Про молчаливого пастушка, про журавлей, про церкви наши, поруганные ... Читает, бывало, и я замру вся, двинуться боюсь – так добро его, сердечного, слушать, а у самой в глазах слезы... Зря ты Гета его бросила... Ехала бы, когда квартиру ему дали. Выгнала бы гадину эту...

ГЕТА. Нешто не ездили мы к нему с Ленкой...

Разгибается. Оставив на болоте корзину, шагает в «городскую» декорацию. Нажимает на дверной звонок.

РУБЦОВ. Вы?! Здравствуй, Лена...

ДЕВОЧКА. Здравствуй, папа...

ГЕТА. А мы Лене за покупками приехали... Прямо с парохода сейчас...

РУБЦОВ. Проходите... Проходите... Знакомься... (показывает на убийцу) Это моя двоюродная сестра Люда.

ГЕТА. Очень приятно... Только я ведь знаю, Коля, что у тебя нет сестры Люды...

УБИЙЦА. Я рада, Коля, что познакомилась с твоей женой и дочкой. Кстати, она очень похожа на тебя.

РУБЦОВ. Да... Все говорят, что я похож на Лену.

Гета продолжает молчать...

УБИЙЦА. Я – не сестра, я – просто знакомая... Из Воронежа... Я проездом тут... Сейчас уйду и не будет мешать.

Уходит.

РУБЦОВ. Гета...

ГЕТА. Что, Рубцов, скажешь?

РУБЦОВ. Переезжайте ко мне...

ГЕТА. Куда сейчас ехать, Рубцов... Лена в первый класс пойдет. Разве что весной теперь...

РУБЦОВ. Я ведь могу жениться...

ГЕТА. Женись... Давно пора. Хватит одному-то болтаться.

РУБЦОВ. И до весны я, может быть, не доживу...

ГЕТА. Доживешь... Куда денешься.

Рубцов садится, берет гитару и, задумавшись, продолжает петь «Морошку»

Жаль мне доброе поле,
Жаль простую избушку,
Жаль над омутом старую ель...
Что ж так жалобно плачет
На болоте кукушка?
Что ж не спит по ночам коростель?

А Гета отходит в декорации Болота, поднимает свою корзинку.

ГЕТА. А он не дожил до весны... Зимой его и задушила змея эта... Он тогда письмо прислал... Писал, что ждет Лену на зимние каникулы...

СОСЕДКА. Чего тогда не поехала к нему...

ГЕТА. Дак эта, ведьма, снегом-то дорогу ведь замела...

Болото, женщины на болоте медленно погружаются в темноту. А из темноты еще звучит гитарный проигрыш...

Отцветет да поспеет
На болоте морошка, —
Вот и кончилось лето, мой друг!
И опять он мелькает,
Листопад за окошком,
Тучи темные вьются вокруг...

ФИНАЛ

Уже знакомое нам отделение милиции...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Отвезли...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Отвезли...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Никаких документов не было?

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Почему же... Вот... Даже паспорт нашли.

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Паспорт?! Он же никогда не показывал его...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. А как покажешь такое... Погоди...Сейчас я газетку постелю, а то потом стол не отмыть будет.

Развертывает газету и, брезгливо морщась, кладет на стол что-то грязное и непотребное. Старый милиционер склоняется над ним, осторожно разбирает слипшиеся листки.

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. (читает) Рубцов Альберт Михайлович... А отчего помер? Вскрытия не делали?

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. И без вскрытия видно... Избит так, что все тело в один синячище превратилось...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. (изучая паспорт) А он вообще-то нашенский... У нас родился...

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. У нас и похоронят...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. А кто его отделал так?

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Бомжи, наверно... Пол-литру не поделили...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Я видел, его дня три назад с уркой одним... Может он?

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Вряд ли... Допрашивали уже урку... Он в тот вечер вдвоем с писателем нашим гудел.

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Родных-то не будут искать, чтобы похоронили?

МОЛОДОЙ МИЛИЦИОНЕР. Не знаю... Чего искать? В общей могиле с другими бездомными зароют...

СТАРЫЙ МИЛИЦИОНЕР. Ну, да... Да... (встает, включает репродуктор)

Из репродуктора льется песня «Журавли»

И разбудят меня, позовут журавлиные крики
Над моим чердаком, над болотом, забытым вдали...
Широко по Руси предназначенный срок увяданья
Возвещают они, как сказание древних страниц.
Все, что есть на душе, до конца выражает рыданье
И высокий полет этих гордых прославленных птиц.

Свет убывает.
Милиционеры застыли, слушая песню...

ЗАНАВЕС

---