На первую страницу

 

Хроника жизни и творчества

Стихи

    Стихотворные сборники

    Алфавитный указатель

    Стихи Рубцова в переводах

Письма

Страницы прозы

Переводы

Критические работы

 

О Рубцове

    Исследования

    Очерки, заметки, мемуары

    Воспоминания современников

    Книги о Рубцове

    Критические статьи

    Рецензии

    Наш Рубцов

    Посвящения

    Дербина

 

Приложения

    Документы

    Фотографии

    Рубцов в произведениях художников

    Иллюстрации

    Библиография

    Фонотека

    Кинозал

    Премии

    Ссылки

 

Гостевая книга

Контакты

Рейтинг@Mail.ru
КНИГИ О НИКОЛАЕ РУБЦОВЕ

Нинель Старичкова

НАЕДИНЕ С РУБЦОВЫМ

продолжение

 

        Василий Иванович со словами: "Да не крутись ты! На!" - подал ему газету. Коля, вытерев скомканной газетой мокрое место, сразу же по просьбе Виктора Петровича стал читать стихи. Первым он прочел про грибную охоту: 

Сапоги мои — скрип да скрип
                            под березою,
Сапоги мои — скрип да скрип 
                            под осиною. 
И под каждой березой — гриб
                                подберезовик, 
И под каждой осиной гриб
                                подосиновик!.. 

        Оба писателя слушали стихи очень внимательно.

        - Все правильно он читает, - мысленно одобряю Колю, - Виктор Петрович - охотник. И слушать такие стихи - одно удовольствие.

        Следующее стихотворение "В гостях" Коля читает вдохновенно и, как обычно, жестикулирует. Голос его звенит:

...Трущобный двор. Фигура
                                    на углу. 
Мерещится, что это
                            Достоевский. 
И желтый свет в окне
                            без занавески
Горит, но не рассеивает мглу. 
Гранитным громом грянуло
                                    с небес! 
В трущобный двор ворвался
                            ветер резкий 
И видел я, как вздрогнул
                            Достоевский,
Как тяжело ссутулился, исчез... 
...Поэт, как волк, напьется
                                натощак, 
И неподвижно, словно
                        на портрете,
Все тяжелей сидит на табурете 
И все молчит, не двигаясь
                                        никак...

        С каждой фразой, как я рассказывала и раньше, Коля преображался. Все это было похоже на спектакль.

        Под конец стихотворения он так накалился, что даже при взмахе рук приподнимался от пола.

...Но все они окутаны всерьез
Какой-то общей нервною
                                  системой. 
Случайный крик, раздавшись
                                над богемой,
Доводит всех до крика и до слез! 
                            И все торчит, 
В дверях торчит сосед. 
Торчат за ним разбуженные тетки
Торчат слова 
Торчит бутылка водки 
Торчит в окне бессмысленный
                                    рассвет!

        Коля понизил голос. И произнес последние строчки: 

Опять стекло туманное
                                в дожде,
Опять туманом веет и ознобом... 
Когда толпа потянется
                            за гробом.
Ведь кто-то скажет: 
"Он сгорел... в труде. " 

        Сразу стало тихо, тихо. Ни восклицания, ни просто одобрения - это было потрясающее действие, невыразимое словами.

        После Коли писатели попросили прочесть что-нибудь новенькое меня. 

        Но что я могу, тем более после Рубцова!?

        Нет причин для особой радости и нет хороших новых стихов. Но у меня родились начальные строчки. И я решила прочесть их, скорей всего для Коли: 

Мой Белый свет! 
Прости мою угрюмость. 
Тому причиной -
В сердце перебой. 
По-прежнему доверчивая юность 
В моих глазах 
И близости с тобой. 
И ты, порой, бываешь
                    одиноким, 
Недугом неизвестности томим.
Чужая тень закроет лоб 
                            высокий
И уплывет, как сигаретный
                                    дым...

        Виктор Петрович похвалил меня. Но я больше ничего читать не стала.

        Коля молча смотрел на меня. Он так полностью и не услышал этого стихотворения. Я дописала его позднее, в 70-м.

        Сейчас не помню, почему, но разговор продолжил Виктор Петрович.

        Он - прекрасный рассказчик. Его можно слушать, раскрыв рот. Чистая русская речь. Образная. Емкая.

        Он рассказывает нам о живородящих змеях, поселившихся на маяке. Смотрю на Колю. Он даже поежился со страхом и брезгливостью. Чтобы поднять настроение и уйти от этой "жути", Василий Иванович стал рассказывать о встречах со своими читателям. И как они, читатели, воспринимали "Плотницкие рассказы".

        - Интересно, - говорил он, - там, где мою жену приводило в смущение мужицкое острословие, женщины в зале восторженно смеялись.

        Так, за разговорами, засиделись допоздна. Было уже около одиннадцати часов. Пошли домой втроем: Виктор Петрович, Коля и я.

        По дороге Астафьев от нас отделился, свернув в сторону своего дома. На улице было тихо и пустынно. Слышны были только наши шаги.

        - Коля, - спрашиваю я, - почему ты "бессмысленный рассвет" изменил на "безрадостный"? (Я видела это в печатном варианте.)

        - Это же лучше, как ты читал сегодня. Коля ершится, как всегда (мол, не тебе меня учить).

        Но потом, уже спокойнее, объясняет, что его "поправили". И сказал:

        - Иначе не напечатают.

        - А "обоз" сменили на "грузовик" - это тоже не ты? (Я имела в виду его стихотворение "Загородил мою дорогу"): 

Загородил мою дорогу 
Обоз. Ступил я на жнивье... 

        Теперь везде печатают по другому: 

Загородил мою дорогу 
Грузовика широкий зад...

        - Да, это тоже не я, - ответил мне Коля. - Надо было технику показать. Так, переговариваясь, дошли мы до развилки улиц, одна из них - в сторону к моему дому. Коля резко остановился:

        - Что это мы вместе? Куда мы идем? У меня мелькнула мысль: "Испугался, что к нему пойду. То зовет, то боится, что его одиночество нарушу"

        - Не волнуйся, - отвечаю. - Мы идем по домам. Ты - к себе. Я - тоже к себе. И провожать меня не надо. Я добегу одна. Теперь уже недалеко.

        Помахала ему рукой и побежала в свою сторону. Оглянулась. Коля шел по улице Герцена своим летящим шагом, словно за ним была погоня.

        ... Не хочу нарушать рубцовское одиночество. Иду вечером с работы по Советскому проспекту, вижу в его окне мягкий желтый свет. Постою, посмотрю на окно: "Как он там? " Но стараюсь побороть искушение и прохожу мимо.

        Через несколько дней он пришел сам ко мне возбужденный, сияющий.

        - Привет! Видела свои стихи в "Красном Севере"?

        - Да, видела. Но я их туда не давала.

        - Это я дал. Я их попросил, чтобы поставили так, вместе. И они сделали.. Это самая дорогая мне газетная страница, где рядом две подборки стихов: Рубцова и моя.

        Коля опять начинает свои волнующие мысли проговаривать вслух. Они идут каскадом понятным, пожалуй, ему одному.

        - Ой, Неля, старые мы с тобой будем..., - сокрушенно качает головой, вздыхает, становится задумчивым.

        Удивленно, без слов, смотрю на него. А он начинает утвердительно кивать головой: "Да-да, мы состаримся, а Лена пройдет мимо и не признается..."

        Опять помолчав, спрашивает:

        - Как ты думаешь, Бог есть?

        - Не знаю, -- говорю, - нас этому не учили. Учили другому. Я помню нас, совсем маленьких ребятишек, заставили петь частушку:

С неба Бог полетел
Со всего размаху,
Зацепился за колхоз,
Разорвал рубаху.

        И мы пели. Пока одна строгая старушка не подошла к нам и не сказала, что так нельзя. Больше уже не пели.

        - Знаешь, когда я недавно в командировке была, в Устюжне, и вышла из самолета - услышала переливчатый звон. Что это? Остановилась даже. Звон шел от храма. Оказалось прибыла в город в праздник Рождества. Первый раз я слышала звон колоколов. Толи от такой музыки, толи от чего другого на душе стало легко и празднично.

        Коля внимательно выслушал мой рассказ.

        - Вот видишь..., - выговорил тихо, опустив голову. И тут же резко вскинул ее, сказал твердо и уверенно, - Бог все-таки есть! Это точно! Ну, как иначе объяснить, если ребенок еще совсем маленький, а улыбается. Значит, он что-то видит. Это ангелы c ним. На этом Коля заканчивает свои откровения и уходит. И мне остается догадываться, что свои поступки Коля постоянно сверяет с Богом. На плохое он не способен.

        Второе марта у меня памятный день. Приняла решение: если Коля будет настаивать остаться у него, останусь. Я уже устала от непонятной ни уму, ни сердцу дружбы. Летим друг к другу, а зачем?

        Позвонила в дверь. (Ключом я не пользовалась.) Коля обрадовался моему приходу: "Проходи, проходи".

        Но я остановилась: вижу, что на тахте кто-то лежит, накрывшись с головой диванным покрывалом.

        На раскладушке появилось теплое байковое одеяло, сшитое из двух детских. То в магазинах надолго исчезли одеяла и Коля не мог их нигде купить. Выручила, потом узнала, Мария Семеновна Астафьева.

        Заметив мое замешательство, Коля опять проговорил: "Да проходи ты, не бойся. Это же не женщина!"

        И тут выпростал голову и сразу встал Василий Иванович Белов.

        В комнате было неуютно: грязный пол, письменный стол так и стоял поперек комнаты и завален остатками "пиршества".

        - Со стола немножко убери, мы сейчас придем, - сказал мне Василий Иванович.

        Освободила и протерла стол, но оставила как есть воткнутую в угол стола иголку с черной ниткой.

        Друзья пришли очень быстро с бутылкой красного вина (то ли вермута, то ли портвейна). Василий Иванович поставил бутылку на стол и обратил внимание на иглу: "А это тут зачем?"

        - Я не знаю. Надо у Коли спросить. Это у него такой порядок. Он не любит, когда что-то перекладывают на другое место. И всегда помнит, что где оставит.

        - Да ничего он не помнит..., - серьезно сказал Василий Иванович.

        - Вы это о чем? - выходит Коля из кухни со стаканами. Показала на иглу.

        - Ах, это! - махнул рукой.

        Василий Иванович, собираясь уходить, мельком взглянул со стороны на стол и сделал замечание, что ножка у стола, покривилась.

        Коля встал в позу, развел руками в стороны: "Так ты же плотник!" Василий Иванович подошел к столу, пнул по ножке и она встала на свое место.

        Вот и вся работа, которую не сумел сделать хозяин.

        Мы остались вдвоем.

        Коля пьет вино, но не становится болтливым и раскованным.

        Мне кажется, что он прислушивается к себе, а, может, присматривается ко мне. Он знает, что я не люблю спиртные напитки. А сегодня не отказываюсь сделать несколько глотков.

        Сегодня - исключение. Решено: не буду спешить домой.

        Сегодня праздник - начало весны. И мое любимое время года.

        Сегодня я соглашусь остаться здесь.

        Но Коля словно читает мои мысли. Стал озабочен.

        Он ходит по комнате, выходит на кухню, возвращается снова.

        Сижу, не спрашиваю о времени (оно идет, вроде, мимо меня), не собираюсь домой. Хотя, на улице уже стемнело.

        - Да оставайся ты! - обычно перед моим уходом говорил Коля. Надеюсь жду такого предложения.

        И... вдруг: "Неля, ведь уже поздно. Тебе пора домой." Я даже внутренне вздрогнула от такой неожиданности, словно в лицо плеснули холодной водой.

        Поспешно встаю со стула, беру плащ, стараюсь не смотреть на Колю. А он топчется рядом, разводит руками и продолжает: "Дело в том, что ко мне очень рано утром придут рабочие... Ты не можешь прийти ко мне в восемь часов?"

        Говорю: "Хорошо, приду."

        - Раз так. - бегу и думаю дорогой, - теперь меня и калачом не заманишь. Причем тут рабочие? Боится меня скомпрометировать или хочет, чтобы я сделала, уборку после ремонтных работ? Скорей всего - отговорка. Не знаю...

 


<< стр.24 >>

   
avk (c) 1998-2016

Все права на все текстовые, фото-, аудио- и видеоматериалы, размещенные на сайте, принадлежат авторам или иным владельцам исключительных прав на использование этих материалов. При полном или частичном использовании материалов, предоставленных авторами специально для сайта "Душа хранит", ссылка на http://rubtsov-poetry.ru обязательна.

▲ Наверх