На первую страницу

 

Хроника жизни и творчества

Стихи

    Стихотворные сборники

    Алфавитный указатель

    Стихи Рубцова в переводах

Письма

Страницы прозы

Переводы

Критические работы

 

О Рубцове

    Исследования

    Очерки, заметки, мемуары

    Воспоминания современников

    Книги о Рубцове

    Критические статьи

    Рецензии

    Наш Рубцов

    Посвящения

    Дербина

 

Приложения

    Документы

    Фотографии

    Рубцов в произведениях художников

    Иллюстрации

    Библиография

    Фонотека

    Кинозал

    Премии

    Ссылки

 

Гостевая книга

Контакты

Рейтинг@Mail.ru
КНИГИ О НИКОЛАЕ РУБЦОВЕ

Валентин Сафонов

НИКОЛАЙ РУБЦОВ. ПОВЕСТЬ ПАМЯТИ

продолжение

 

ПРЕДЗИМЬЕ

 

1

 

        Вхождению Рубцова в большую литературу содействовал «Октябрь». В августе шестьдесят четвертого журнал опубликовал его подборку из пяти стихотворений.

        Не всякое имя молодого поэта запоминается после первой публикации.

        Рубцова запомнили сразу. Если не по имени, то по стихам. И по сию пору вижу, как в Опалихе ввалился в электричку краснощекий, словно нарумяненный, мужичонка с корзиной, полной ядреных рыжиков. Сел на свободное место, пристроил корзину на коленях и, разводя толстые губы в блаженной ухмылке, заведенно повторял:

        — Сапоги мои — скрип да скрип...

        И видно было, и без перевода понятно, как музыка рубцовских стихов ложится в лад его душевному настрою.

        Время от времени у дверей общежития появлялись экзальтированные девицы или дамочки (и черт не разберет, что они за сословие!), приходившие специально «посмотреть на Рубцова». Комендант и вахтеры хранили бдительность: уж коли сам Мастер — и такое случалось! — проникал на ночлег через окошко, вскарабкиваясь к нему по водосточной трубе, то отношение к экзальтированным особам выражалось в формуле: не пущать и гнать!

        Умельцы любую кочку используют для закрепления достигнутого.

        Коля не был умельцем. Славой не кичился, не бахвалился, денег не берег. Сам щепетильно честный, помнивший до последнего рубля все долги и безукоризненно возвращавший их, стеснялся попадаться на глаза тем, кому давал в долг. Уже и ощутимые получая гонорары, жил все по тому же принципу: «Стукнул по карману — не звенит...»

        Единственной корыстью, которой одарила Рубцова растущая популярность, стала возможность почти неограниченно путешествовать. «Дух бродяжий» никогда не угасал в его душе, а тут вдруг вспыхнул с новой силой. Надолго, никого не предупредив, исчезал Николай из общежития. И так же внезапно появлялся.

        — Откуда? — спросишь.

        Назовет, откуда вернулся. Теперь, за давностью лет, уже и не припомню всех его маршрутов. Но однажды на тот же вопрос ответил нестереотипным:

        — Есть тут одна квартирка. Отсиживался. Раны зализывал.

        Тогда я пропустил мимо ушей эти слова. И вспомнил о них гораздо позже.

 

2

 

        Жарким летом шестьдесят шестого года вернулся я в Москву из какой-то командировки. Студенческий наш приют на Добролюбова, 9/11 пустовал. Странно было видеть разверстые двери комнат, голые койки и столы за ними, косые лучи солнца, ломающиеся в чреде окон. Непривычный, безжизненный мир в доме, обычно полном кипения и суеты.

        Прошел этажами по скрипящим — заскрипели вдруг, на безлюдье-то! — паркетинам.

        Чу! Вот и голоса в угловой комнате.

        За дверью — поэтическая сходка: Коля Рубцов, Боря Шишаев, Вася Нечунаев. Ведерный бак пива на столе, вокруг, на газетных листах, монбланы жареной кильки. И - накал страстей: читают по кругу стихи, запивают из поллитровых, прихваченных у ларька кружек.

        Я присоединился к столу.

        У Васи Нечунаева стихи детские, то есть для детей. Посмотришь на его устрашающе голый череп, на скорбный лик мученика и аскета — и не хочется верить, что перед тобой одаренный детский поэт. А послушаешь стихи — убедишься:  воистину талантлив!

        В длинностроких Бориных стихах гуляет ветер. То есть образ ветра — то мягкого и доброго, то беспощадного и всесокрушающего — главенствует в них.

        — Ты Луговского начитался, — оказал я ему.

        Самолюбивый Борька обиделся, начал задираться, кричать, что сроду не читал Луговского и читать не собирается.

        — Он одного меня читает, — невесело пошутил Коля. И тихо попросил: — Дайте мне-то сказать. В тот день и услышалось впервые вот это:

Я буду скакать по холмам
                                     задремавшей Отчизны,
Неведомый сын удивительных
                                            вольных племен!..

        Читал он вяло, невыразительно, да и выглядел неважно: глаза провальные, скулы обострились, горбится; в замедленности жестов и слов чувствуется страшная усталость. То ли по этой причине, то ли еще почему, но стихи в тот день мне не понравились, почудилось в них что-то чужое, наносное.

        — Тут больше Блока, чем Рубцова, — сказал я в ответ на его вопросительный взгляд.

        — А ты свои почитай! Посмотрим, кого там больше — Блока или Луговского, — распалясь, петушком взвился Борис. — Что, слабо?

        — Слабо, потому как давно пишу прозу. Да и вообще после Пушкина писать стихи считаю за подлость.

        — А проза после Достоевского — не подлость?

        Назревал скандал — заурядное явление в нашем многострадальном доме.

        Рубцов выбрался из-за стола, потянул меня за рукав.

        — Проводи меня, Валька.

        — Куда?

        — Да тут, поблизости. Боюсь один оставаться... Одиночества боюсь.

        Вышли на улицу, сели в машину и по ночной столице, пропетляв переулками и закоулками, приехали к... Достоевскому. Великий писатель, сутулясь, стоял на постаменте: голову склонил, руку, как мне показалось, прижал К обнаженному сердцу. Купы деревьев теснились за ним, и тихий шум листвы походил на приглушенный, придавленный стон.

        Любое слово, сказанное нами, было бы в эти минуты кощунственным.

        Так и стояли — молча.

        Долго стояли.

        А потом, миновав какой-то грязный, неухоженный двор, опять же грязным коридором и в кромешной тьме поднялись в грязную, обшарпанную квартиру с голыми стенами.

        Все, что было там, мнится мне теперь сумбуром, если не кошмаром: наваждение стихов и прозы, воспоминания о службе на флоте, споры — чаще всего беспредметные, никчемные, и снова стихи, стихи, стихи...

        Знаю, стихотворение «В гостях» («Трущобный двор. Фигура на углу. Мерещится, что это Достоевский...») написано в другом городе и по другому поводу. Но когда перечитываю его — испытываю жуткое ощущение достоверности тогдашнего нашего долгого сидения. Все было размыто: граница между светом и тьмой, реальностью и фантазией, кошмаром и явью, поэзией и прозой...

        Существовали они в Москве, да и теперь существуют и трущобный тот двор, и конкретный поэт—хозяин «притонного жилища», и его издерганная подруга:

А перед ним, кому-то подражая
И суетясь, как все по городам,
Сидит и курит женщина чужая... —
Ах, почему вы курите, мадам!

        В этом обшарпанном, грязном доме, по соседству с Достоевским, и вынужден был скрываться Николай Михайлович в те дни, когда уж вовсе некуда было податься.

        Рассказывают, что хозяин той странной квартиры, не без помощи своих многочисленных друзей, сейчас представляется благодетелем Рубцова.

        Нужно ли?

        Однажды, уже осенью, в начале последнего для него учебного года, Рубцов пришел ко мне, чтобы сказать: перечитал всего Блока и не нашел ничего похожего на те свои стихи —  «Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны...».

        И я с легким сердцем признался, что был не прав, что в тот жаркий и душный день не иначе как бес попутал меня...

 

3

 

        Я намеренно вынес в название этой главы неласковое слово «Предзимье».

        Бессребреник и вечный странник, после окончания института скитается Рубцов по градам и весям России, нигде не задерживаясь надолго. То ли от чего-то бежит, то ли чего-то обрести жаждет.

        А чего — покоя?

        Не для него покой.

        Со слезами на глазах поет он под гитару «Прощальную песню»:

Чтобы девочка, куклу качая,
Никогда не сидела одна. —
Мама, мамочка! Кукла какая!
И мигает, и плачет она...

        Поет — и сам плачет.

        Где-то там, на Севере, в родных ему местах, ждет его девочка. Дочь. И мать этой девочки ждет. А он, ежели и проговорится о том, — скупо, нехотя:

        — Есть там одна женщина... Тебе неинтересно.

        Постоянно окруженный «телохранителями» из числа не шибко преуспевших в поэзии, в минуты душевного разлада он бежит от них, ищет спасения в одиночестве, но и долгое одиночество страшит его. Помню, встрепанный, перепуганный, ворвался он в редакцию журнала «Молодая гвардия»:

        — Спрячь, меня там Ф-н преследует.

        Ф-н был из категории прожженных дельцов:  грузный, поседевший прежде времени, в очках с серебряной оправой, он с треском завалил творческий конкурс в Литературный институт, жил в Москве без прописки и наловчился затаскивать Рубцова в разные сомнительные компании, где за вино и закуску Николай должен был читать стихи и бренчать на гитаре.

        Я вышел в коридор, сказал Ф-ну, что, если когда-либо увижу его возле Рубцова, сломаю ему шею. Злодей ретировался, но, думаю, еще не раз затягивал Николая в свои паучьи сети.

        А вот вдали от шума городского, на светлых просторах Руси Рубцов отходил душой, оттаивал, на какое-то время становился самим собой — улыбчивым и просветленным.

        На какое-то время!..

        Вспоминаю Колин приезд в Рязань, вовсе неожиданный и затеянный им ради Есенина — в Константиново поездки ради. Было это в марте 1968 года. Я к тому времени работал в редакции областной газеты «Приокская правда».

        Таял снег, дули пронзительные ветра. Подняв воротник пальто и кутая шею в шарф, Рубцов ходил по сырым улицам и сокрушался, что не сохранилось зримых примет пребывания Есенина в городе.

        Поздним вечером, точнее, в ночи даже, пришли мы, несколько человек, на территорию кремля— к могиле Полонского. И долго стояли у хлипкой решетки, отгородившей от нас мраморную глыбу надгробья.

        А потом, отвалив в сторону от заповедника, бредя по колено в громыхающем снегу, наткнулись мы на гору ящиков — выброшенную за ненадобностью магазинную тару. Колина душа исстрадалась по живому пламени, по теплу. Достал из кармана спички.

        — Запалим костер, мужики.

        Синие тени падали на хрусткий, подмороженный снег, передвигались вокруг огня, а нам было весело, хорошо было, и мы читали стихи. Весна пьянила...

        Впрочем, не обошлось и, строго говоря, без эксцессов. Стихотворец С-н, всегда не в меру суетливый и хмельной, кажется, с рождения, желая понравиться Рубцову, затеял читать что-то несусветно нудное, выматывающее душу. Читал он с подвывом, замогильным голосом. Коля, вежливо прослушав одну или две строфы, резко взмахнул рукой:

        — Хватит, уймись. Ты безнадежный графоман!

        С-н, обычно ершистый, поперхнулся, смущенно умолк, не осмелился возражать. Да и что тут возразишь, коли голая правда!.. Вступиться за него тоже никто не пожелал.

        Костер наш прогорел лишь к утру.

        Так получилось, что поехать в Константиново я с Николаем не мог — предстояла мне срочная командировка совсем в другом направлении. Позвонил ребятам в редакцию рыбновской районной газеты, попросил, чтобы встретили самым достойным образом. А поехал с ним мой брат Эрнст, в то время ответственный секретарь областной писательской организации.

        Простились мы у меня дома — за чашкой чая, под гитарный перезвон и трогательные Колины песни.

        В Константинове, рассказывали мне, Коля был угрюмо сосредоточенным и резким, экскурсовода слушать не пожелал — по комнатам музея ходил в одиночку, вздрагивая, испуганно оборачивался на каждый звук: кашлянет ли кто-то, ступенька скрипнет... О чем он думал в те минуты — можно только догадываться, сочинять нельзя...

        — А Коля обиделся на тебя, — сказал Эрик. — За то, что в Константиново не поехал. Хотелось ему к Есенину вместе с тобой...

        Знать бы, как оно в скором времени обернется, — наплевал бы я на ту командировку, на производственную дисциплину! Да ведь все думаем, что живем вечно...

 


<< стр.9 >>

   
avk (c) 1998-2016

Все права на все текстовые, фото-, аудио- и видеоматериалы, размещенные на сайте, принадлежат авторам или иным владельцам исключительных прав на использование этих материалов. При полном или частичном использовании материалов, предоставленных авторами специально для сайта "Душа хранит", ссылка на http://rubtsov-poetry.ru обязательна.

▲ Наверх