На первую страницу

 

Хроника жизни и творчества

Стихи

    Стихотворные сборники

    Алфавитный указатель

    Стихи Рубцова в переводах

Письма

Страницы прозы

Переводы

Критические работы

 

О Рубцове

    Исследования

    Очерки, заметки, мемуары

    Воспоминания современников

    Книги о Рубцове

    Критические статьи

    Рецензии

    Наш Рубцов

    Посвящения

    Дербина

 

Приложения

    Документы

    Фотографии

    Рубцов в произведениях художников

    Иллюстрации

    Библиография

    Фонотека

    Кинозал

    Премии

    Ссылки

 

Гостевая книга

Контакты

Рейтинг@Mail.ru
КНИГИ О НИКОЛАЕ РУБЦОВЕ

Лев Котюков

ДЕМОНЫ И БЕСЫ НИКОЛАЯ РУБЦОВА

 

Глава седьмая

 

        О, гонорары наших младых лет! О, заветное - «... сумма прописью!»

        Ну, признайтесь честно - у кого сладостно не сжималось сердце при виде авторского договора или перед заветным листом гонорарной ведомости?! И не надо делать постные, бескорыстные физиономии.

        Не надо фальши, не надо показного бессеребреничества! Гонорар - это нечто метафизическое, а не рядовое вознаграждение за труды праведные. Если, конечно, это настоящий гонорар, а не символический. На нынешние гонорары, увы, можно зубы на полку класть.

        Но и этой малости лишен иной пишущий, нуждающийся в срочном зубопротезировании. Ибо не всяк нынче может заработать пером на дантиста, разве что на тюбик бесполезной зубной пасты ради утешения души в качестве залога будущей зубастой безбедной жизни.

        Но и в прошлой жизни не все просто было с писательскими заработками. Многие талантливые русские поэты ради куска хлеба изводили себя переводами. Порой так изматывали свое дарование в перегонке полуграмотных подстрочников в складную русскую речь, что не оставалось сил на самих себя. И от бессилия творческого иные впадали в кромешное пьянство, приучая несчастных жен и подруг к перегонке сахара на самогон. Скольких угробил этот переводческий самогон - не счесть! И никому головы не поправил. И не зря в сердцах выдал многострадальный Арсений Тарковский:

Разменял я свою свободу 
На бессмысленные слова. 
Ах, восточные переводы -
Как болит от вас голова.

        Часто побаливала голова и у поэта Анатолия Передреева. Подустав от переложений на русский язык кавказского аульного стихотворчества, он решил поворотить свою вольную голову на Запад. Решил поделиться своим интеллектуальным потенциалом с прибалтийскими собратьями по перу, тем более, тогда ведущими русскими поэтами наравне с Гамзатовым, Кулиевым, Кугультиновым, Кешоковым были примкнувшие к ним Межелайтис и Марцинкявичюс.

        Передреев сразу отличился и перевел для начала Межелайтиса почти на уровне Давида Самойлова и Бориса Слуцкого, а может, и превзошел сей всесоюзный уровень литхалтуры. Ему тотчас предложили в издательстве «Советский писатель» одонорствовать еще какого-то крупного прибалта.

        И вот бодро заявляется Передреев для встречи с полузападным коллегой в ЦДЛ. Тот учтиво раскланивается, но руки не подает и предлагает Толе для начала сверить часы. Передреев охотно соглашается, а учтивейший прибалт после сверки говорит:

        - Сейчас я схожу пообедать в ресторан, а после трех готов с вами встретиться и обсудить нашу совместную работу.

        Незавтракавшему и неопохмеленному Толе только и оставалось пожелать приятного аппетита своему новоявленному цивилизованному работодателю. Но, однако, он скромно воздержался от сего пожелания и голодной рысью ринулся в благодетельный «Сов. пис.» Прямо с издательского порога швырнул на стол редактора подстрочники прибалта и гаркнул:

        - Нет уж, лучше останусь с Кавказом и Востоком, чем с этими!...

        Чего уж тут лукавить: восточные поэты не лезли за словом в карман - и без сверки часов в упад упаивали своих русских литрабов.

        И ныне Кавказ по-прежнему с нами, под нами, над нами, а эти... А этих вроде и совсем нет, как, впрочем, нет и приказно выдуманной поэзии народов СССР. Умеет время скверно шутить не только над поэтами. Ох, как страшно порой шутит! Кроваво и безжалостно. И остается лишь сверять свои часы с песочными часами вечных незримых пустынь, дабы не исчезнуть в самом себе от чудовищных, сатанинских шуток нашего времени.

        Ныне почти никто не помнит былых ведущих русских поэтов, разве что их уцелевшие переводчики. Ни кешоковых, ни межелайтисов... Но и нынешних ведущих поэтов России знать никто не знает, да и не особо тщится знать. И не нужны никому нынче ведущие, - и без поэтов люди наловчились идти, куда надо и не надо...

        Советское время - не самое худшее в истории нашего отечества. Но один его грех поистине непростителен. Это внедрение в массовое сознание безоглядного доверия к печатному слову и пропаганде. «По радио сказали... В газете написали...» И все! И никаких сомнений у большинства. А у меньшинства?!  В лучшем случае - кукиш в кармане. А в худшем - свое лживое слово и своя пропаганда.

        Но сдается, что эта инерция доверия даже не в сознании и подсознании, а в бессознательном. И это совсем невесело, ибо остается только верить, а не надеяться на лучшее. Что ж, пусть остается хотя бы это... И напрасно один поэт, а может, я сам, сказал: «Хорошо, когда нечего больше терять!..»

        Я не случайно привел пример Передреева, жестоко угробившего свой талант на переводы. Но бесы пустого желудка неустанно витали над головами русских поэтов в советские годы. Сколько талантливых людей погрязло, безостатно сгинуло в переводческой поденщине! Сколько славных ребят без «железных ворот ГПУ» оказались за бортом литературы и жизни, надорвавшись на неблагодарной и, увы!, пустой, как непрожитое время, работе!

        Нет, братцы, пить надо все-таки меньше!!! И бышим переводчикам литературы народов СССР, и бывшим ведущим поэтам, и нынешним завидущим...

        Устоявших, вышедших живыми из свинцовых вод литературного донорства,- единицы, таких матерых гигантов, как Владимир Цыбин и Юрий Кузнецов.Но Юрий Кузнецов - это как бы Ельцин русской поэзии. И не каждому пьющему секретарю обкома дано быть пьющим президентом.

        А Цыбин?! Цыбин, слава Богу, остался самим собой - и не томится бессонным беспокойством, что кто-то может занять его секретарское или президентское место в русской поэзии.

        Юрий Кузнецов где-то обмолвился, что не был знаком с Рубцовым и видел его всего один раз (?!) на кухне общежития. Вроде бы Рубцов, принюхиваясь к чужой жарящейся картошке, строго спросил: А почему вы меня не признаете? На что кухарствующий Кузнецов глубокомысленно ответствовал:

        - Двум гениям на одной кухне тесно!

        Или что-то в этом духе.

        И не предложил голодному Рубцову угоститься жаревом, что на него непохоже.

        Может оно так и было. Но как-то больше напоминает апокриф, сочиненный во славу себе, твердокаменному. Но талантливый апокриф. Однако, свидетельствую, что неоднократно замечал Рубцова и Кузнецова в общих винопитиях.

        Но отвлекусь от личных переживаний-воспоминаний. Не надо сильно трясти яблоню, на ветвях которой подвешены противотанковые  гранаты. И слабо не надо трясти. И вообще не надо надеяться на все сволочи, тьфу!, случаи жизни, ибо сама жизнь не питает на нас надежд. И, наверное, абсолютно заслуженно.

        Но у меня по сию пору в мозгах дятлоголово стучат слова вывески «Редакция литератур народов СССР»!!!.. Мощнейший по корявости звукоряд. Редакция литератур народов!..Редакция народов литератур!. .Редакция СССР литератур народов!.. У!..

        Но, надо признаться, все глуше и глуше сей бессмысленный стук и морок. Но еще различим, особенно в безденежье. И я искренне сочувствую многим своим коллегам, в одночасье потерявшим эту государственную кормушку, финансируемую за счет России.

        Но не скорблю по поводу исчезновения с телеэкранов и из читательского сознания вышеупомянутых ведущих «русских» поэтов. Жаль, однако, что их место и время ловко заняли зубоскальные скетчисты типа Жванецкого, Задорнова, Горина да Арканова с Лионом Измайловым... Но это уже даже не литература народов СССР - и забудем о них ради краткости изложения, тем более, что небезызвестный Чингиз Айтматов пока еще не выбыл из ведущих «русских» писателей.

        Поэтам национальных окраин жилось и печаталось в «беззакатные» советские годы несравненно привольней, чем русским литературным аборигенам.

        В РСФСР по каким-то бредовым экономическим соображениям были ликвидарованы областные издательства, объединены в зональные.

        Их судьба оказалась печальней участи непереспективных деревень. Деревня еще как-то пыталась выжить - и даже, вопреки всему, выжила, а издательские структуры в областях уничтожились враз росчерком тупого интернационального пера. Впрочем, так ли уж тупого?.. Жаль - неведомы фамилии инициаторов той антирусской акции, небось, не все еще перемерли, - и наверняка в каких-нибудь оппозиционных сборищах яростно шмакуют за возрождение СССР.

        Антииздательская акция удивительно синхронно совпала с хрущевскими гонениями на православную церковь. Помнится - в моем родном Орле прекратило свою работу издательство, практически одномоментно со взрывом одного из главных городских храмов и переоборудованием кафедрального собора в ... кукольный театр. Вот такая своеобразная идеологическая оттепель свалилась с Лысой горы не на лысую голову Хрущева, а на Россию. Зато горлопаны-шестидесятники могли свободно базарить за светлое будущее на столичных тусовках и брякать под гитару песенки Окуджавы про полночный троллейбус и комиссаров в пыльных шлемах.

        А мне не забыть слезы моей покойной бабушки у обугленных развалин храма - и свою юную тоску не забыть, причина коей мне в те годы была неведома.

        У человека можно отнять даже веру. Можно отнять все! Кроме смерти. Но смерть принадлежит Богу. У человека нельзя отнять ничего, но отчего демоны и бесы так стремятся завладеть человеком?!

        Каким-то чудом на исходе пресловутой хрущевской «оттепели» у Рубцова вышла скудная книжечка стихотворений в Архангельске, донельзя искромсанная безжалостными редакторами. Удивительно, но я ее ни разу не видел ни у автора, ни в библиотеках. А о разбое издательском слышал от Рубцова. Но как-то вяло он возмущался, скорее дежурно, будто зная наперед, что обречен на признание и славу. Но не питало душу радостью это уверенное знание - и теперь ясно, почему... Эх, если бы знать! А может, - наоборот?!

        Но книга все-таки вышла, как в небытие канула, но Рубцова уже нельзя было изъять из русской поэзии.

        Зычно гремели голоса шестидесятников над грязными сугробами пресловутой «оттепели».

        Вознесенский требовал убрать Ленина с денег (видимо, уже тогда держа в уме доллары), Евтушенко призывал безоглядно любить Кубу и развивать тамошнюю сахарную промышленость. Рождественский отправлял письмо в стихах аж в 30-й век с надеждой на победу атеизма в мировом масштабе.

        И удивительно: сия верноподданая публика и в России, и за ее пределами числилась чуть ли не в бунтарях и страдальцах!

        И совсем кощунственно числилась в настоящих поэтах, имея к поэзии весьма далекое отношение.

        Очень точно и остроумно их охарактеризовал Иосиф Бродский, когда в каком-то интервью у него спросили об отношении к стихотворчеству Евтушенко: «Это человек другой профессии!» -«Но Евтушенко выступает против колхозов!..» - попытался кто-то защитить всепогодного рифмоплета. - «В таком случае - я за колхозы!» - ответствовал Бродский.

        А Рубцов этой бесовской порой не внимал «призывам и звонам из кремлевских ворот», а смело и спокойно читал на всех своих выступлениях:

Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно 
Во мгле над обрывом безвестные ивы мои! 
Пустынно мерцает померкшая звездная люстра, 
И лодка моя на речной догнивает мели. 
И храм старины, удивительный, белоколонный 
Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, -
Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны, 
Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!.. 
О, сельские виды! О, дивное счастье родиться 
В лугах, словно ангел, под куполом синих небес! 
Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица 
Разбить свои крылья и больше не видеть чудес! 
Боюсь, что над нами не будет возвышенной силы, 
Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом, 
Что, все понимая, без грусти дойду до могилы... 
Отчизна и воля - останься, мое Божество!

        В тексте Божество было с малой буквы, но для Рубцова это слово было более, чем с большой.

        Я уже упоминал разбойников-редакторов, которые зорко искореняли из литературы все православное. Но эти искоренители еще и норовили обобрать загнанных в подполье русских поэтов. Поистине сиротским оказался гонорар за первую книгу, сообразно с которым Рубцов строил свои житейские планы. Не ведаю, по какой причине и ради какой экономической целесообразности издательские жулики из Архангельска урезали его почти в два раза. Наверное, резонно решили: «Все равно пропьет!.. Уж лучше мы сами пропьем премиальные за экономию гонорарного фонда...» Где-то они теперь, эти экономные патриоты русской литературы? Небось, еще патриотствуют...

        Просто грешно не вспомнить по сему поводу сомнительное высказывание Льва Толстого, что патриотизм есть последнее прибежище негодяев. Кстати, в массовый оборот сии слова классика пустил не кто иной, как Евтушенко, истолковывая их буквально. Впрочем, возможно и сам Толстой их иначе не толковал. Но не нам судить Толстого и не евтушенкам радеть о чистоте чужих душ!..

        И есть иное осмысление этого высказывания. Дескать, патриотизм настолько всеобъемлющ, что, подобно христианству, может принять в себя самого распоследнего негодяя. Как Савл стал Павлом, так и негодяй в лоне патриотизма вмиг преобразится в добродеятеля со всеми вытекающими благородными последствиями.

        Но, угрюмо думается, все же негодяю более к лицу или к харе  другое верное прибежище - тюрьма. Патриотизм с негодяями -- это уже как-то не очень. Но с другой стороны - и без негодяев не очень. Они - неустанные движители русской жизни, а стало быть, и патриотизма. Да ежели на земле русской враз и повсеместно изведутся негодяи, то и патриотизм окажется без надобности.

        Но это черт-те что получается! Так что, как ни крути, но прав великий Толстой: патриотизм - действительно прибежище. Сие ныне мы зрим невооруженным глазом - и в союзах писателей, и вне союзов, на самом высшем уровне, и остается только вздохнуть. Но можно обойтись и без тяжкого вздоха.

        Скудные гонорары безысходно толкали многих из нас на переводческую стезю. Но в Литинституте зачастую русские писатели обращались к переводам «литератур народов СССР» совершенно бескорыстно. Мы переводили своих товарищей по курсу и семинару и просто хороших собутыльников из республик.

        Я, например, с удовольствием переводил стихи абхазца Виталия Амаршана. Он принадлежал к одному из древнейших княжеских родов Колхиды и очень обижался, когда я говорил, что он теперь не князь, а всего лишь трудящийся свободного Востока.

        Учились с нами прекрасные ребята из Белоруссии, Украины, Прибалтики, Дагестана. Светлая память безвременно ушедшим из жизни Грише Одарченко, Миколе Федюковичу, Евгену Крупеньке, Арво Метсу!..

        Рубцов тоже дружил с ребятами из республик - и они его любили, не раз выручали в трудную минуту. Но от переводов, за редким исключением, уклонялся, но не уклонялся от обильных национальных застолий.

        Но одного поэта, осетинца Хазби Дзаболова он выделил и перевел, кажется, пятнадцать его стихотворений. Въявь вижу грустное лицо Хазби, въявь вижу его тихую, печальную улыбку. У меня по случаю оказался том Бориса Пастернака из «Библиотеки поэта» с предисловием крамольного Андрея Синявского. Я тогда увлекался Пастернаком и по своей зелености восторгался вялым косноязычием типа: «Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку. Я ловлю в далеком отголоске, что случится на моем веку...»

        Удивительно ловким человеком надо быть, чтобы одновременно выйти на подмостки и прислониться к дверному косяку.

        Но тогда это казалось мне совершенством - и деликатнейший Хазби, видимо, надеясь разделить мои сопливые восторги, попросил почитать Пастернака. Я охотно согласился и был весьма огорчен, когда по возвращению книги, на вопрос: - Ну как? - милый Хазби лишь неопределенно развел руками.

        Хазби Дзаболов трагически погиб в 1969-м на 37-м году жизни. Его судьба удивительна схожа с судьбой Рубцова.

        И не потому ли Рубцов выделил его и щедро увековечил в русском слове? С полным правом могу отнести это к одному из примеров печального провидчества Рубцова, ибо больше он никого никогда не переводил, но от застолий национальных не уклонялся.

        Как-то раз за гортанным интернациональным столом он вдруг встал и произнес пронзительный тост за Кавказ, без которого немыслимы ни Пушкин, ни Лермонтов, без которого как бы и нет русской литературы.

        - Вах! Вах! - одобрительно зацокали выходцы из безвестных горных аулов.

        - Добре! Добре! - почему-то на хохляцкий манер пробасил розовощекий выходец из Рязани.

        А Рубцов напослед, видимо, вдохновленный всеобщим одобрением, неожиданно прорезавшимся командным морским голосом, громово провозгласил:

        - За Кавказ!!!  Ввиду важности тоста всех прошу встать!!! Сборище дружно громыхнуло стульми и вытянулось по стойке «смирно» со стаканами наперевес в ожидании сверхславословий. Рубцов умело выдержал паузу и тихо, но веско добавил:

        - Ввиду ответственности и важности тоста всех инородцев прошу выйти вон...

        Думается, нет нужды описывать дальнейшее: треск ломаемой мебели, грохот бьющейся посуды, ругань и бестолковое рукоприкладство. Но удивительно - не затаили на Рубцова злобу собутыльники, причисленные им к инородцам, не заклеймили за великодержавный шовинизм, - и через день-другой поэт, как ни в чем не бывало, приглашался для украшения очередного кавказского пира.

        Ребята из республик получали всевозможные дотации от своих столичных представительств и республиканских писательских союзов в отличие от своих русских сокашников. Я, например, за годы своего ученичества не получил ни на копейку подмоги от Орловского отделения Союза писателей России, хотя казалось бы... Ведь край Тургенева, Лескова, Бунина, Фета, Тютчева, Андреева, Пришвина и других гениев отечественной словесности. Но куда там! Даже жалкий приток гонораров из местных газеток прервался. «Учится в Москве, пущай там и печатается!.. Нашелся, понимаешь, талант!.. Тьфу!..» Вот так мы заботились, да и поныне заботимся, о наших национальных дарованиях. И Рубцова не шибко привечала тогдашняя Вологодская писательская команда. И многих, многих других русских ребят пинками ласкала малая и большая родина.

        Но не только материально жилось легче студентам из республик. Редкий из них после каникул не возвращался без книги, изданной на родном языке, а иногда и в русских переводах. Для молодого русского стихотворца в те годы была мечтой недосягаемой собственная тоненькая книжка. И горько констатировать, что не один талант с этой мечтой ушел в мир иной, где, наверное, не нужны ни мечты, ни таланты.

        Рубцов вопреки всему не соблазнился переводческой поденщиной. И если мне раньше думалось, что причиной тому его скитальчество и бытовая безалаберность, то теперь четко вижу - мудрость и трезвейший расчет. Скольких бы шедевров мы недосчитались, ежели б занялся он поэтическим донорством! Может быть, вообще остался бы рядовым талантом, а не обратился в ярчайшее явление отечественной словесности. Напрасно некоторые литературоведы сокрушаются, что якобы транжирил свой дар. Нет, трижды нет!!! Не транжирил и не разменивал, ибо осознанно отвечал за него перед Богом. И не случайно он жестко, но верно сказал:

О чем писать? На то не наша воля!

        Не осилили его демоны и бесы переводчества, как не осилили бесы голода и сытости.

        Но, о, как многочисленны бесы и демоны! И как они унифицированны! Ты их в дверь, а они в окно! Неисчислимы области демонов, бесчисленны их пути и лазейки в душу человеческую. И немногие способны выстоять, и единицы, подобно Рубцову, могут выдохнуть им в лицо:

До конца,
До тихого креста, 
Пусть душа 
Останется чиста!

        Однажды с величайшими ухищрениями и унижениями мы проникли с Рубцовым в ЦДЛ, куда его было не велено пущать. Проникли в надежде встретить щедрейшего Владимира Соколова и угоститься за его счет пивком, а еще лучше «Старкой», которая была весьма популярна в писательских кругах в те годы.

        К сожалению, Соколова мы в буфетах не обнаружили, но узрели одного сокашника-дагестанца. Он гордо и благоговейно восседал в кругу обочь тела самого Расула Гамзатова. Завидев нас, однокашник приветственно помахал рукой, даже потянулся за бутылкой, но враз сник под строгим взглядом тамады. Мы уныло развернулись и, не солоно похлебавши, пошли вон, - за дверями писательского дворца Рубцов грустно сказал:

        - Пусть уж лучше Расул Гамзатов...

        - Что - Гамзатов? - недоуменно спросил я.

        - Пусть уж лучше он будет первым русским поэтом.

        - Чем кто?

        - Чем эти!.. - буркнул он и неожиданно улыбнулся.

        Светло, светло улыбнулся, будто впереди нас ждал не зимний голодный вечер в общежитии, а крепкий чай с пирогами и милыми дамами под оранжевым абажуром в теплой арбатской квартире.

        Я тогда не стал допытываться, кто - «эти!». Но ясно, кого он имел в виду: «людей другой профессии», которых так точно обозначил и заклеймил Иосиф Бродский.

        Америку открыл Колумб, а Россия сама собой открылась, оттого она и Россия. Россия - сиротский приют для русского человека. Даст Господь - и когда-нибудь сей приют обратится в дом родной. Когда-нибудь... Но это будет уже не Россия. А иностранцы в России? А с них не убудет, они, как говорится, и у себя дома - иностранцы.

        Неужели когда-нибудь все будет спасено, как уничтожено, ибо знание, обратившееся, в информацию есть заблуждение, а не приближение к истине? Но жизнь продолжается, может быть, вопреки себе самой. И надо идти, если даже идти некуда. И бессмертье души человеческой обретается на земле, и бессмертная душа дороже целого мира.

  


<< стр.7 >>

   
avk (c) 1998-2016

Все права на все текстовые, фото-, аудио- и видеоматериалы, размещенные на сайте, принадлежат авторам или иным владельцам исключительных прав на использование этих материалов. При полном или частичном использовании материалов, предоставленных авторами специально для сайта "Душа хранит", ссылка на http://rubtsov-poetry.ru обязательна.

▲ Наверх