На первую страницу

 

Хроника жизни и творчества

Стихи

    Стихотворные сборники

    Алфавитный указатель

    Стихи Рубцова в переводах

Письма

Страницы прозы

Переводы

Критические работы

 

О Рубцове

    Исследования

    Очерки, заметки, мемуары

    Воспоминания современников

    Книги о Рубцове

    Критические статьи

    Рецензии

    Наш Рубцов

    Посвящения

    Дербина

 

Приложения

    Документы

    Фотографии

    Рубцов в произведениях художников

    Иллюстрации

    Библиография

    Фонотека

    Кинозал

    Премии

    Ссылки

 

Гостевая книга

Контакты

Рейтинг@Mail.ru
КНИГИ О НИКОЛАЕ РУБЦОВЕ

Вячеслав Белков

ЖИЗНЬ Рубцова

продолжение

 

Смерть Рубцова

 

1

 

        Однажды я поехал с дочерью навестить на кладбище родных. Это было в Троицу, 26 мая 1991 года. Приехали мы на «Пошехонку» довольно поздно, около полудня. На обратном пути зашли поклониться и Рубцову.

        У самой его могилы неподвижно стояла какая-то женщина. Сначала я не обратил на нее особого внимания — многие приходят сюда. Друзья, любители поэзии, просто любопытные. Дочь была здесь впервые и я показал ей соседние могилы — Сергея Чухина, Михаила Брагина и других.

        Неподвижную женщину мы видели только со спины: крупная, довольно высокая, лет пятидесяти, зачесанные назад рыжеватые волосы, черный жакет, юбка. На массивных ногах, если не ошибаюсь — низкие резиновые ботики.

        Она стояла истово, как будто молилась или повторяла про себя стихи. Почему-то подумалось: «наверное, библиотекарша, или учительница, или сама до таких лет стихи пишет...»

        День был теплый, ветерок слегка трогал стоящую рядом березу. На могиле поэта, как всегда — цветы, конфеты, печенье...

        Уходя, я постарался пройти так, чтобы увидеть лицо этой женщины. Увидел. Лицо как лицо. И она тоже взглянула на меня, искоса, внимательно.

        И только тут я вдруг подумал, что это именно она...

 

* * *       

 

        Приговор Вологодского городского суда, оглашенный 7 апреля 1971 года, звучал примерно так:

        «...Рассмотрев в закрытом судебном заседании дело по обвинению Грановской Людмилы Александровны, 1938 года рождения, уроженки города Ленинграда, русской, беспартийной, не судимой, образование высшее, в момент преступления нигде не работавшей, имеющей ребенка в возрасте пяти лет, проживавшей в Вологде... в преступлении, предусмотренном статьей 103 УК РСФСР, народный суд установил, что 19 января 1971 года в 4 часа утра в квартире 66 дома номер 3 по улице Яшина подсудимая Грановская Л. А. совершила убийство Рубцова Николая Михайловича, путем удушения последнего».

        Подсудимая познакомилась с поэтом в 1963 году, тогда она носила еще девичью фамилию — Дербина. После этого она вышла замуж за А. Грановского и в 1965 году у них родилась дочь. В 1969 году, расторгнув брак, переехала из Воронежа в Вологду и пришла к Рубцову. Устроившись на работу в сельскую библиотеку, недалеко от города, Грановская стала встречаться с Рубцовым...

        Все последующие события определил, наверное, характер этой женщины. О ее характере мы можем судить не только по воспоминаниям или следственным протоколам, но и по стихам. Да, она писала стихи. В 69-м году в Воронеже вышел даже сборничек ее стихотворений с ласковым названием «Сиверко». И стихи у нее бывали иногда странные. Говорят, например, что ей принадлежат такие строки:

Волчица я. Ты понял
                        слишком поздно,
Какая надвигается гроза.
В твои глаза в упор
                        глядят не звезды,
А раскаленные мои глаза.
Железной шерстью
                        дыбится загривок,
И нет сомненья
                        ни в одном глазу.
Как я свою соперницу
                                игриво,
Почуяв, загоню и загрызу!

        А вот некоторые строки из книжки «Сиверко»: «В любви, как в неистовой драке, я свою проверила стать...», «Чужой бы бабе я всю глотку переела...», «И если я бываю злой и дерзкой...», «Спокойна я лишь в бешеном движеньи...», «...Когда наши глотки волчицей душит Только своя, а не чужая боль», «Опасность? Это плохо! Я скучала по ней...», «Моя ликующая злость...»

        И наконец, стихотворение «Ревность» из этого же сборника:

Опять весна! Звериным нюхом
Я вдруг почуяла апрель.
Представила, как под медвежьим брюхом
Чуть-чуть прогнулась параллель.
И вот, медведице подобно,
В лесной необжитой избе
Я по-животному, утробно,
Тоскую глухо по тебе.
Опять мерещится касанье
Твоей руки к ее плечу,
Опять я губы в кровь кусаю
И, как медведица, рычу...
О, так тебя я ненавижу
И так безудержно люблю,
Что очень скоро (я предвижу)
Забавный номер отколю.
Когда-нибудь в пылу азарта
Взовьюсь я ведьмой из трубы
И перепутаю все карты
Твоей блистательной судьбы!
Вся боль твоя в тебе заплачет,
Когда рискнешь как бы врасплох
Взглянуть в глаза мои кошачьи —
Зеленые, как вешний мох.

        Можно и еще поискать строчки. Скажем, такие: «Уж если на роду написана измена, то лучше бы в реке ты утонул...». И не просто утонул, а до деталей зримо — «с конем, часами, золоченой сбруей...». Часов, видно, жалко, но что же поделаешь! Впрочем...

        Впрочем, и одного стихотворения «Ревность» достаточно. Есть в нем что-то утробно-стихийное и одновременно осознанно-эгоистическое.

        Во-вторых, конечно, стихи нельзя понимать до конца буквально. У многих поэтов мы нашли бы «уязвимые» строки. В том числе и у Николая Рубцова: «Нет, не найдет успокоенья во мне живущий адский дух!» Но поэт всегда «бежал от помрачений», его вольная душа гармонически соединялась с рассудком. Самое наглядное тому доказательство — умиротворяющие, поэтически совершенные концовки стихотворений Рубцова.

        И еще: мужские стихи все-таки могут быть жесткими. Но женские... Однако, тут опять надо процитировать строки Л. Дербиной: «Я смелая, как мужчина, который идет на льва...», «Мне нравится риск сорваться с угрюмых Куюмских скал...»

* * *

        Стихотворение «Ревность» было даже приобщено к уголовному делу. Но на приговор суда оно, конечно, не повлияло. Подсудимая сообщила, что это стихотворение к Рубцову не относится. Действительно, «Ревность» написана до того, как подсудимая близко познакомилась с поэтом.

        Виновность Л. Грановской была доказана другими фактами. Действия подсудимой были квалифицированы как убийство без отягчающих обстоятельств.

        Народный суд назначил ей меру наказания в виде восьми лет лишения свободы. За 2 года 5 месяцев 9 дней до окончания срока она была условно-досрочно освобождена.

 

2       

 

        Только факты, документы, воспоминания. Ничего лишнего.

        «Разговор этот с Николаем Рубцовым у меня состоялся глубокой осенью 1970 года. Встретились случайно...

        — Пойдем,— сказал он.— Приглашаю. Ту женщину, которую ты недавно видел со мной, которая подарила тебе свою книжку стихов, я решил навсегда ввести в свой дом. Она уже у меня. Понимаешь?

        — Я тебя не поздравляю...

        Почему вырвались у меня такие слова — не знаю. Просто шевельнулось в душе что-то тревожное, вот и ляпнул, не думая, первое, что пришло в голову.

        — Почему? — настороженно спросил он и недобро сощурился.

        Я пожал плечами. Объяснить тотчас свою фразу, свои опасения не мог...» (В. Степанов).

        «Да, я уже знала, что она пишет стихи, что печаталась. Читала подборку ее стихов в журнале «Север» — простые, славные два стихотворения. Кроме того, в отделении Союза писателей как-то состоялось обсуждение стихов молодых поэтов, и ее в том числе. Читала она тогда, кажется, три или четыре стихотворения. Одно из них запомнилось мне особенно — о том, как люди преследуют и убивают волков лишь за то, что они и пищу и любовь добывают в борьбе... Сильное, необычайное для женщины стихотворение.

        Виктор Петрович толкнул легонько Колю в бок — они сидели рядом — и сказал: «А баба-то талантливая!»

        — Ну что Вы, Виктор Петрович! Это не стихи, это патология. Женщина не должна так писать». (М. Корякина, жена Астафьева).

        «Жальче всех было отца и мать, приехавших на суд дочери и дававших сбивчивые — порой со слезами — показания.

        Мать, совсем сгорбленная усохшая старушка... непрестанно оглядываясь на дочь, частила:

        — У меня четыре дочери — Надежда вторая. После Ленинградского библиотечного института была направлена в Воронеж. Там вышла замуж. Но не пожилось с мужем, хотя и тихий был. Вот и улетела в Вологду за своей судьбой. Говорила, что хочет выйти за Рубцова, в гости привезла в Вельск... Встретила я его как товарища по работе, так как оба писали стихи. Я не видела, чтобы он избивал ее, но внучка Оля рассказывала, что Рубцов бросался посудой. Уж какой — не знаю. Надя у меня здоровая росла, никакими психическими болезнями не болела, но была вспыльчива, неуравновешена. Может, потрафить бы лишний раз — обошлось бы... Да теперь что говорить... Одно прошу: пожалейте ее». (В. Коротаев «Козырная дама». Надя — это Людмила Д.).

        «По характеру высокомерная, ленивая, хотя развитая, много читает художественной литературы. В коллективе малообщительна, не всегда пользуется авторитетом». (Из характеристики).

        «В совершенном преступлении не раскаивается» (Из характеристики, октябрь 1971 года).

        «Приметы. Рост: высокая (свыше 171 см). Цвет волос: рыжие. Цвет глаз: голубые». (Из протокола).

 

* * *

 

        Я далек от того, чтобы кого-то судить и рядить. На это есть суд. Есть и Божий суд. И есть, наконец, суд совести своей — самый мучительный, может быть.

        Как бы мы ни относились к этой женщине, мы должны помнить, что Рубцов многое ей доверял, рассказал о своей жизни. И это сокровенное она изложила в своих записях, изложила не без таланта. Это важно для изучения биографии поэта.

        Нужно ли вновь возвращаться к давнему судебному делу? Увы, сие мало от нас зависит. Личность Рубцова навсегда определила интерес миллионов людей к малейшим фактам его биографии. И каждый человек, общавшийся с поэтом, пусть самый «маленький», тоже попадает в орбиту этого интереса. Надо только постараться написать о смерти Рубцова тактично, с чувством меры...

        К рядовому человеку у нас может быть интерес психологический, художественный. А к Николаю Рубцову — интерес уже исторический. Поэт вошел в большую Историю.

 

* * *

 

        Спустя какое-то время после трагического января 1971 года, она сочинила стихотворение «Памяти Рубцова». Стихотворение долго ходило в списках, недавно было опубликовано. Ну что тут можно сказать об этом стихотворении? Наверное, оно имеет право на существование. Но не надо давать ему такое название и брать еще эпиграф из Рубцова. По-моему, это не совсем этично со стороны автора. Итак...

Поседею от страшной потери,
От вины бесконечной своей,
Но никак никогда не поверю
В безысходность твоих журавлей.
Пусть отмечен был гибельным роком
каждый шаг твой навстречу мне,
по весне затуманенным оком
я найду их в густой синеве.
Дрогнет сердце от криков гортанных
и жестокой судьбе вопреки
я поверю упорно и странно
в нашу встречу у вешней реки.
Будто там, в холодке ледохода,
ты меня с нетерпением ждешь.
И рванусь я, не ведая брода,
Слыша в теле счастливую дрожь.
Будто не было скорбно погасших
горьких дней, приносящих боль,
не терзал тебя мутный и страшный,
затмевающий мозг алкоголь.
Будто не было гиблых рассветов,
не сулящих во веки добра.
Помню я только красное лето
и в закатном огне вечера.
Ты бывал по-особому нежен,
в твоем взоре туманилась грусть,
а вокруг расстилалась безбрежно
вся теплынью объятая Русь.
Все прошло. И в осеннюю слякоть
распрощались с тобой журавли...

        «За полтора года нашего общения с Николаем Рубцовым, через запои, скандалы, буйства, безобразные сцены ревности световыми солнечными островками запечатлелись в памяти наши долгие сокровенные беседы...» (Из дневника Л. Д.).

        О Рубцове стали писать больше. В том числе и о последних месяцах его жизни, о трагической кончине. Назову хотя бы две публикации — повесть Виктора Коротаева «Козырная дама» и очерк Николая Коняева «Вологодская трагедия», опубликованный в петербургском «Литературном вестнике». Если В. Коротаев — сам очевидец событий, то Н. Коняев — интересно пишет на основе чужих воспоминаний, он анализирует, додумывает, его интересует психология поступков... Думаю, что будущие исследователи, обобщив такие разные взгляды и гипотезы, получат наиболее объемную и точную картину событий.

        Например, Н. Коняев так пишет о приезде Дербиной в Вологду: «Что вообще в таких случаях может думать женщина, уже перевалившая за тридцатилетний рубеж, так и не устроившаяся в жизни, но все еще привлекательная, все еще не потерявшая надежду на какое-то лучшее устройство жизни? Наверняка, поднимаясь по лестнице к рубцовской квартире, Д. и сама не знала, чего она хочет, чего ждет... Экзальтация и тщеславие, самопожертвование и какая-то расчетливость — переполняли ее...»

        Иногда хочется поправить Николая Коняева, поспорить с ним. Можно ли, скажем, считать «неустроившейся в жизни» женщину, у которой было все: родители, сестры, своя семья — муж и ребенок, высшее образование, профессия, работа, жилье, и наконец,— любимое дело — стихи. Были уже публикации, да и книжка уже вышла!

        А то, что было чрезмерное самомнение, жажда успеха — это точно. О цене успеха, видимо, не думалось...

        Мне же все время приходит в голову одна и та же мысль: когда она увидела, что ничего не выходит, что с Рубцовым жить тяжело, почти невыносимо, ей надо было уехать. Мысль это крамольная, и верная лишь наполовину, потому что у обоих, видимо, оставалась еще надежда. И можем ли мы желать нашему поэту одиночества?

        Николай Коняев иногда спорит с Дербиной, иногда же — верит ей безоговорочно. Как в этом случае: «Я хотела сделать его жизнь более-менее человеческой... Хотела упорядочить его быт, внести хоть какой-то уют. Он был поэт, а спал, как последний босяк. У него не было ни одной подушки, была одна прожженная простыня, прожженное рваное одеяло. У него не было белья, обедал он прямо из кастрюли. Почти всю посуду, которую я привезла, он разбил. Все восхищались его стихами, а как человек он был никому не нужен. Его собратья по перу относились к нему снисходительно, даже с насмешкой, уж не говоря о том, что равнодушно». И Коняев соглашается: «Все правильно и верно».

        На самом же деле с заключительной мыслью Дербиной (о друзьях и собратьях) можно согласиться лишь в малой степени. Человеческая природа вообще далека от совершенства, и можно ли было требовать от окружающих какого-то небывалого сочувствия поэту! И все же — друзья были, участие было, и помощь была. Сошлюсь сначала на высказывание Виктора Астафьева. Он бывает и лукав, ему не всегда можно верить до конца, но в данном случае он прав, по-моему. Итак, В. Астафьев говорит: «Я видел неприкаянного, ищущего своей смерти поэта Николая Рубцова. Как измучили его божий дар и жизнь. Пытались земные люди, и не в малом числе, подставить плечо, руки. Бесполезно. «Духовной жаждою томим», он звездой-кометой промчался мимо всех и всего земного, не замечая неуклюжих попыток помочь ему...» То есть, попытки были. Была и дружеская атмосфера, это подтвердят сегодня многие.

        А факты еще более убедительны, чем слова. Рубцову помогали, у него были сторонники. Достаточно сказать, что при жизни всего за шесть лет у него вышли 4 книжки стихов! Это не часто бывает, не у многих поэтов. Не без доброго участия друзей Рубцов опубликовал в эти годы крупные подборки стихов во многих московских журналах, в местной прессе. Он, 30-32-летний холостяк, получил в Вологде сначала общежитие, затем комнату в благоустроенной квартире, и наконец, отдельную квартиру, однокомнатную. Конечно, все это весьма скромно и бедно, но, извините меня, многие граждане не получат такого жилья и к пресловутому 2-тысячному году...

        Среди друзей Рубцова были известные писатели — Яшин, Белов, Астафьев, Романов, Фокина, Коротаев... Можно было бы назвать несколько московских и ленинградских имен. Были женщины, не равнодушные к поэту, по крайней мере, они оказывали ему внимание. Самые теплые и близкие отношения были у Рубцова в Вологде с десятками людей незнаменитых — с соседями, кочегарами, шоферами, литераторами, художниками, журналистами... В конце-концов в Вологде жили — родная тетя поэта, двоюродная сестра, сводные братья.

        «Неточности» Дербиной и необъективность исследователей можно объяснить разными причинами, в том числе и незнанием многих фактов биографии Николая Рубцова. Мемуаристка гораздо ближе к истине, когда она пишет: «Я, по-прежнему, презрительно молчала. Он накалялся. Я с ненавистью смотрела на него... Напрасно все — жизнь, честь, достоинство, возможность счастья...»

        Пушкин: «На свете счастья нет...»

        Прав и Николай Коняев, когда пишет: «Сейчас мы знаем, что кроме различных особ, заинтересованных в устранении беспокойных и непокорных поэтов, и сами Пушкин и Лермонтов кое-что сделали, чтобы умереть так, как они умерли...»

        Где-то мелькнула рубцовская фраза: «И жить не хочу, и умирать страшно...» Но мы, живущие, не можем или не хотим поверить в эти слова. Как не можем целиком принять и предсмертные слова Пушкина: «Я жить не хочу...»

        Многие очевидцы отмечают, что в последние недели и месяцы жизни Рубцов выглядел больным, «безмерно уставшим человеком». У него были страхи и печальные предчувствия. Он часто думал о смерти, говорил о ней в стихах и с друзьями. Все больше и больше накапливалась сакральная, судьбоносная энергия этих слов. И, наконец, такая нависла тяжесть, что слова не могли не воплотиться... Парадокс состоит в том, что, чем талантливей человек, тем грозней его слова, тем неизбежней слова его становятся плотью событий...

        В этой грустной истории и в этой судьбе точку поставить невозможно, а в книге точку ставить приходится.

 


<< стр.11 >>

   
avk (c) 1998-2016

Все права на все текстовые, фото-, аудио- и видеоматериалы, размещенные на сайте, принадлежат авторам или иным владельцам исключительных прав на использование этих материалов. При полном или частичном использовании материалов, предоставленных авторами специально для сайта "Душа хранит", ссылка на http://rubtsov-poetry.ru обязательна.

▲ Наверх