На первую страницу

 

Хроника жизни и творчества

Стихи

    Стихотворные сборники

    Алфавитный указатель

    Стихи Рубцова в переводах

Письма

Страницы прозы

Переводы

Критические работы

 

О Рубцове

    Исследования

    Очерки, заметки, мемуары

    Воспоминания современников

    Книги о Рубцове

    Критические статьи

    Рецензии

    Наш Рубцов

    Посвящения

    Дербина

 

Приложения

    Документы

    Фотографии

    Рубцов в произведениях художников

    Иллюстрации

    Библиография

    Фонотека

    Кинозал

    Премии

    Ссылки

 

Гостевая книга

Контакты

Рейтинг@Mail.ru
ДОКУМЕНТЫ
 

НЕ ТАКОЙ, КАК ВСЕ

Дядя Леня!
Здравствуйте!
Написала кое-что. Не знаю. Очень переживаю. Переделайте на Ваше усмотрение.
Переписывать не стала. Буду переписывать — все по-другому будет.
Если в книгу не войдет, я не обижусь.
Вышлю утром. Сейчас ночь.
До свидания.
Лена
25 марта 1998 г.
 
Из письма Е.Н.Рубцовой  Л.А.Мелкову

 

        Эти воспоминания я никогда не записывала и делаю это в первый раз.

        Когда я была маленькая, я не знала, что мой отец не такой, как все. Для меня он был просто отцом. И то, что я помню, это не очень много. Может быть, и не важно для кого-то, но для меня это сокровенно. И дорого.

        Вот то что я помню из своей жизни. О своем отце: всегда его ждала. Как себя помню.

        Жили мы с матерью и бабушкой в селе Никольском Вологодской области. Сначала у нас был свой дом. Тогда я еще была совсем мала, поэтому приезды его не запоминала, но только одно, наверно, самое первое, даже не воспоминание, а ощущение: что есть родители. И все.

        А потом помню, как летит рама из оконного проема и падает на стол (стол возле окна стоял) и летят осколки стекла по столу, по полу. Почему-то я все вижу и слышу, но ничего не понимаю.

        Это уже потом, спустя много лет, мать моя рассказала, что приезжал тогда мой батюшка из Москвы, да выпили они с моим дядюшкой по материнской линии, да дядюшка разбушевался, да сгоряча и высадил раму — среди ночи. Но все обошлось. Помирились они. Дядюшка Саша добрый был. Потом уже, лет через пять, мы с ним в Москву звонили по телефону (играли так). Он знал, что плохо мне без отца-то. Жалел меня.

        Ну, а потом я уже постарше была, года четыре. Приехал он, отец. Дождалась-таки. Баловались мы, не помню как, помню радость только, смех. Все бы хорошо, да заболела я. Корью. Высокая температура. Бредила. Помню, нес он меня на руках по лестнице. Мне плохо.

        Потом его не стало. Уехал, после болезни уехал. Опять жду его, тоскую. Мать терзаю, бабушку: когда приедет. Велено ждать: «Скоро уже. Не плачь».

        Приехал-таки нас навестить. Мать рада, а я больше. Играем, балуемся. Он читает стихи. Наверно, тогда он про меня стихи написал. Помню:

Родилась у Геты Ленка 
Веселей пошло житье. 
Сядет Ленка на коленку 
И посмотрит на нее.

        Подбрасывал вверх конфетки, коричневые, круглые. Говорит: «Поймай ртом». У меня не получалось, и я сердилась. Потом — наоборот. Я бросала, он ловил. Было весело, смешно.

        Вскоре он уехал.

        Опять грустно. Я в садик тогда ходила, немного забывалась, а дома вечером сядем есть, а бабушка ворчит: «Вот опять на стол накапала, от тарелки "дорога". Вся в батюшку». А мне обидно было.

        Однажды осенью мать уехала в Вологду и оттуда нам пришла посылка. Они тогда с ним вместе мне посылку послали. До сих пор помню, как разбирала: это от папы. Пальто, рыжее платье, кофта, книжечка В.Белова «Катюшин дождик» с автографом автора и с его подписью. Книжечку-то потом в Тотемский музей отдала. Отдала, а самой жаль. Я не знаю, где она сейчас, надеюсь, в хорошие руки попала. Там два автографа — В.Белова и Н.Рубцова.

        Не помню, сколько времени прошло, но маму я донимала, чтобы к отцу в Вологду съездить. Вот и собрались мы. Благо, он квартиру получил. Может быть, он тогда и писал нам, звал, я не помню. Но поехали мы. Я первый раз так далеко от дома отправилась.

        Приплыли мы на пароходе. Тогда пароходы пассажирские по Сухоне ходили. Для меня все в диковинку было. Вышла на пристань, вдоль реки пошли на улицу Яшина. Обе волновались. Я еще и оттого, что город большой вижу.

        Поднялись на пятый этаж. Постучали в дверь. Слышим из-за двери странный звук. Топот какой-то, то ли стук. Открывает дверь. Папа наш. Растерялся и в то же время обрадовался. Что-то говорил. Проходите, наверно. Прошли. У него, оказывается травма ноги, прыгает на одной ноге. вторая забинтована. Сзади него, из комнаты, вижу, женщина выходит. Странно, почему-то в сорочке. Смутилась. Он говорит: это Люда. Может, еще что сказал. Только смотрю: матери моей не по себе. Молчит. А та женщина быстро одела платье (по моему, она его гладила), сказала что-то и ушла. Мне она показалась слишком высокой, крупной против него. Он-то какой-то маленький, неуклюжий со сломанной ногой.

        Она ушла, а они сели с матерью на диван, стали разговаривать. Он меня все спрашивал: как я, читаю ли, чем занимаюсь, как-то внимательно на меня смотрел.

        Потом я решила осмотреть квартиру. Сначала стол письменный обследовала. Книги, бумаги, еще что-то, уже не помню. По-моему, иконы на столе стояли.

        Он мне тогда подарил книжку Некрасова, стихи. Мне кажется, что она там и осталась, потому что я вела себя непредсказуемо. Пошла на кухню, в ванную заглянула.

        На кухне было не убрано. Беспорядок какой-то. На столе стоял треугольный пакет с молоком. Я его взяла в руки, и нечаянно молоко выплеснулось на пол из маленькой дырочки. Я испугалась, начала искать тряпку, заглянула под ванну. И тут я не знаю, что со мной случилось. Я остановилась, услышала разговор из комнаты, что-то мне не понравилось.

        Я зашла туда, они сидели какие-то странные, наверное, они выясняли отношения. Я сказала матери, что нам пора уходить. Она вроде как не хотела. Но я подбежала к выходной двери и пыталась ее открыть. Дверь не открывалась. Тогда я стала плакать, все сильней и сильней. Они уже забеспокоились. Мать подбежала, отец прыгал на одной ноге. Внезапно меня охватило какое-то непонятное чувство. И страх, и еще что-то. Я только знала одно, что отсюда надо уйти. Стала колотить кулачками по двери. Мать кричит ему: «Открой дверь!» Он начал плакать и кричать: «Не уходите! Лена, Гета, не уходите!» А я все билась и билась, пока он не открыл дверь. И все трое рыдали. И прыгали. Он, когда я бросилась по лестнице вниз, а мать за мной, кричал: «Не уходите! Я погибну, погибну!..»

        А мы бежали, как сумасшедшие, по этой лестнице.

        Когда мы выскочили из квартиры, из соседней квартиры вышла женщина-соседка, она видела эту сцену расставания.

        Мать моя почему-то не помнит, как он кричал «не уходите, я погибну», а у меня эта фраза в голове до сих пор.

        Так он и остался один там стоять. Не знаю, что с ним было тогда. Мне было стыдно за свою выходку. Почему, неужели нельзя было по-хорошему уйти? Ведь мне тогда его жалко было. И любила я его. И сама же убежала. Не знаю. Уже потом, через несколько месяцев, на Новый год ему открытку писала, опять ждала встречи с ним, мне уже тогда восьмой год шел, в первый класс ходила. Просилась к нему зимой на каникулы.

        Хотели мы поехать с мамой. Да, видно, не судьба. Метель началась, мело несколько дней. Замело все дороги, не выехать с нашей деревни. Так и не поехали в Вологду. А уже тогда предчувствие было, что не увидимся больше.

        А через несколько дней пришла из Вологды та телеграмма...

        На этом мои воспоминания кончаются.

        Только до сих пор лежит у меня открытка недописанная: «Папа, поздр...». И — все.

        Дальше было другое.

P.S. Не хочу, чтобы было тринадцать страниц. Когда мне был один год, отец приезжал из Москвы. Они сидели с матерью и бабушкой за столом, пили чай, а я ушла в горницу (про которую стих «В горнице»), залезла на подоконник и вместе с горшками цветов благополучно вывалилась на свежий воздух прямо в крапиву. Они за столом слышат, что я на улице. Наверно, испугались. Как я шею себе не свернула? Потом уже смешно было, ведь там высота метра три, а может, и больше.

        Но это воспоминания матери, а не мои. Я не помню этого.

 

Елена Рубцова

25 марта 1998 г.

 


 

В.П.АСТАФЬЕВ — Н.А.СТАРИЧКОВОЙ

        Дорогая Неля!

        Спасибо за память, за присланные вырезки и книжечку Вашу.

        Не сразу, очень уж со временем плохо было, но я прочел Ваши воспоминания о Николае Рубцове и стихи. И то, и другое меня порадовало отсутствием зла, предубеждений и отсебятины. Воспоминания получились сугубо «личные» и оттого совершенно точные, проникновенные и тоже, как и стихи Ваши, «тихие». Уж очень много нагорожено вокруг личности и необычной смерти Рубцова. Поскольку и то, и другое мало кому доступно, личность-то загадочней и крупнее времени и окружения, то и уподобляют поэта, его дела и содержание души, чаще всего себе подобной и из страдающей, грустной души выстраивают душонку мятущуюся и ничтожную.

        Пишут чаще всего те, с кем он собутыльничал, при ком вольничал, кривлялся и безобразия свои напоказ выставлял. Люди-верхогляды, «кумовья» по бутылке и видели то, что хотели увидеть и не могли ничего другого увидеть, ибо общались с поэтом в пьяном застолье, в грязных шинках и социалистических общагах. Им и в голову не приходит, что он так же, как они, не писал, а «сочинял» стихи, и «стихия» эта органична, тайна глубоко сокрыта от глаза. 

        Вы точно заметили, каким он аккуратным почерком без помарок писал стихи. А он их и не писал, он их записывал уже сложившиеся, звучащие в сердце. Он при мне однажды в областной библиотеке на вопрос: «Как Вы пишете стихи?» ответил: «Очень просто, беру листок бумаги, ставлю вверху Н.Рубцов и столбиком записываю», и помню, что хохоток раздался, смеялись не только читатели и почитатели, но и поэты, присутствующие при этом. Смеялись от того, что им эта стихия и тайна таланта дана Богом не была, они и не понимали поэта, бывало, и спаивали его, бывало, и злили, бывало, ненавидели, бывало, тягостно завидовали. И мало кто по-настоящему радовался. Радовались мы с Марией Семеновной, без оглядки, без задней мысли, и оттого он часто бывал у нас и часто читал нам «новое». Я первый, принеся в больницу ему пару огурчиков (огородных), купленных в Москве, услышал стихи «Достоевский», «В минуты музыки печальной», «У размытой дороги», «Ферапонтово» и еще какие-то, сейчас не вспомню уж, которые он тут, в больнице (с изрезанной рукой, об этом первом предвестнике беды отчего-то никто не пишет), сочинил и радовался им и тому, что я радовался новым стихам до слез, и огурчикам первым он обрадовался, как дитя, и во второй мой приход сказал, что разделил огурчики «по пластику» со всеми сопалатниками-мужиками. Тогда же мы договорились, что по выходе его из больницы мы поедем на рыбалку, на речку Низьму, где уже бывали всей семьей и ще он, после черного запоя пришел в себя, оглянулся окрест, ходил в лесок и в горсти приносил грибы, ломал на дрова коряги... Увы, из больницы его раньше срока увели собутыльники, и я увидел его уже до бесчувствия пьяным, с грязными бинтами на израненной руке. На реку я все же с ним попал, но в другой раз и на другую, о чем собираюсь написать, и еще собираюсь написать о том, как он работал над моим самым любимым произведением «Вечерние стихи», и, верно, нонче напишу, потому как все дела свои заканчиваю и попробую отдохнуть и «пописать для души».

        Скульптор В.М.Клыков изваял памятник Сергию Радонежскому. В середину его, будто матери, поместил он ангелочка-ребеночка. Вот я всегда мысленно сравнивал Николая Рубцова с фигурой Радонежского — сверху непотребство, детдомовская разухабистость, от дозы выпитого переходящая в хамство и наглость, нечищенные зубы, валенки, одежда и белье, пахнущие помойкой, заношенное пальтишко, а под ним, в середке, под сердцем таится чистый-чистый ребенок с милым лицом, грустным и виноватым взглядом очень пристальных глаз — этот мальчик и «держал волну», охранял звук в раздрызганном, себя не ценящем, дар свой, да не свой, а Богом данный, унижающим чистый тон, душу, терзаемую самим творцом, как мог ручонками слабыми удерживал и еще бы с десяток, может, и другой лет сохранял России поэта, посланного прославлять землю свою, природу русскую и людей ее забитых и загнанных временем в темный угол. Я думаю, что к шестидесяти годам он пришел бы к Богу и перестал бы пить и безобразничать...

        Недаром же он лепился к Вам, одинокому, порче не подверженному человеку и берег Вас от скверны и ветреного отношения к слову, Богу и поэзии. Да, да он берег Вас, я это знаю не понаслышке. Вы ему были нужны, а он Вам. И спасибо, что вы не запятнали его памяти и не пытаетесь пятнать, спасибо и за то, что не клеймите убийцу. Она — женщина и подсудна только Богу.

        Низко, низко кланяюсь Вам и благодарю еще раз.

 

        Ваш — В.Астафьев

 

P.S. Возвращаю Вам вырезки, зная, как трудно их раздобывать.

 

Нинель Александровна Старичкова. Родилась в с. Никольский Торжок Вологодской области. Работала медсестрой в Вологде и в Казахстане, была редактором многотиражных газет. Стихи печатались в сборниках «День поэзии Севера», в периодике. В 1996 году в Вологде вышла ее первая стихотворная книжка «Черемушкино диво», где в качестве послесловия опубликована рецензия, написанная Н.Рубцовым в 1967 году.

 

страница 1 2 3 4 5 6

   
avk (c) 1998-2016

Все права на все текстовые, фото-, аудио- и видеоматериалы, размещенные на сайте, принадлежат авторам или иным владельцам исключительных прав на использование этих материалов. При полном или частичном использовании материалов, предоставленных авторами специально для сайта "Душа хранит", ссылка на http://rubtsov-poetry.ru обязательна.