На первую страницу

 

Хроника жизни и творчества

Стихи

    Стихотворные сборники

    Алфавитный указатель

    Стихи Рубцова в переводах

Письма

Страницы прозы

Переводы

Критические работы

 

О Рубцове

    Исследования

    Очерки, заметки, мемуары

    Воспоминания современников

    Книги о Рубцове

    Критические статьи

    Рецензии

    Наш Рубцов

    Посвящения

    Дербина

 

Приложения

    Документы

    Фотографии

    Рубцов в произведениях художников

    Иллюстрации

    Библиография

    Фонотека

    Кинозал

    Премии

    Ссылки

 

Гостевая книга

Контакты

Рейтинг@Mail.ru
ДЕРБИНА О РУБЦОВЕ - ПОЛЕМИКА, ОТКЛИКИ

Александр Юркин

ПОЧЕМУ РАНЬШЕ ВРЕМЕНИ ПЕРЕСТАЛО БИТЬСЯ СЕРДЦЕ ПОЭТА НИКОЛАЯ РУБЦОВА

 

        3 января 1971 года Николаю Михайловичу исполнилось 35 лет. Двумя неделями позже его не стало. Собственный уход он пророчески угадал в своих мистически знаменитых строчках: "Я умру в крещенские морозы..."

        Качество определения степени гениальности поэзии Николая Рубцова не заставило себя ждать. При жизни увидевший четыре тоненькие книжечки своих стихов, он после смерти в оценках талантливых собратьев по перу, литературных критиков и просто людей, разбирающихся в настоящей поэзии, справедливо занял место выдающегося русского поэта второй половины XX века.

        Это ему великолепный Евгений Евтушенко посвятит строки поминального стихотворения: "Золотистая просветь на сером", в котором с горечью пожалеет о безвременной утрате: "...наш земной извертевшийся шарик недостаточно ты исходил." По уровню красоты родного языка, образности поэтических оборотов, чувственному обожествлению национальных святынь и некой утонченной ощутимости объяснимой тревоги за судьбы русского народа нашему земляку нет равных.

        Глубина рубцовского слога воистину божественна. В ней - сама суть России, ибо осенившие и рожденные поэтом, состоянием духа его, потрясающие строчки стихов могли быть продиктованы только гласом всевышнего, не оставившего нашу многострадальную Родину в минуты потрясений своей любовью. Несмотря на то, что с момента трагической гибели поэта минуло уже тридцать лет, он пророчески угадал всю драматичную картину забвенья собственных корней: откуда мы, кто мы и по какому признаку и праву можем называть себя русскими.

        Рано оставшийся без матери, впитавший в себя весь неуют детских домов, суровое военное время и послевоенное лихолетье, Николай не понаслышке знал о трудных путях постижения простого человеческого счастья, профессионального призвания, с первой встречи безошибочно узнавал нравственно чистых людей, которые впоследствии становились для него самыми сокровенными. Остались воспоминания друзей, товарищей, однокашников и однокурсников по Литературному институту, очевидцев тех или иных событий, связанных с жизнью поэта, и их, к сожалению, осталось мало.

        Не все они раскрывали мне сущность внутреннего мира Рубцова, черты его характера, неизвестные почитателям таланта поэта стороны его жизни. Может быть, поэтому, давно болея рубцовской поэзией, изучая его творческий и жизненный путь, нашел я тех самых сокровенных людей, которые не претендовали и не претендуют на широкую известность быть при имени гениального поэта, не симулируют человеческие отношения и отношение к неординарности Николая Михайловича, не заискивают и не аппелируют кочующими из книжки в книжку прилагательными, типа "неустроенный", "неудобный" и "замкнутый".

        Мне, еще достаточно молодому человеку, родившемуся два года спустя после трагедии в Вологде, по случайному стечению обстоятельств в самое Крещенье, мало о чем говорят характеристики опубликованных ранее воспоминаний и, к сожалению, на дают возможности составить для себя полноценный портрет Рубцова-человека.

        Я благодарен судьбе, счастливым случайностям, которые за пять лет поисков и раздумий в постижении граней феноменальности Николая Рубцова стали закономерным итогом, подарившем мне встречи с людьми, которых с полным на то основанием могу назвать близкими ему в обыденной жизни, духовный мир которых всецело совпал с миром поэта, обогащая его и наполняя новыми поэтическими красками. Когда им случалось быть вместе у Николая Михайловича, пусть ненадолго, отступала куда-то неустроенность, забывалось неудобство, исчезала замкнутость. В их отношениях царили понимание и соответствие внимания к подлинной ценности таланта Николая Рубцова.

        Пришло время назвать верных поэту людей, героев моего материала - вологжанина Алексея Сергеевича Шилова, воспевателя вдохновенной рубцовской музы, в прошлом главного экономиста треста "Вологдалесстрой". Для него тридцать лет без Рубцова, стали комком нервов по отношению к искаженности событий и фактов, связанных с памятью о друге, и женщиной, которую Николай Михайлович любил до беспамятства.

        Она любила, страдала и мучилась с ним до последнего дня и часа, пытаясь спасти поэта от безысходной зависимости к хмельному зелью. Роковая случайность настигла ее в ту злополучную крещенскую ночь в Вологде, принесшая смертельный исход Николаю Рубцову. Прошедшая все муки ада - от тюремного заключения до епитимьи, заклеймленная и поливаемая ушатами грязи, чьи надежды на обычное женское счастье стали загубленной молодостью, не сдавшейся обстоятельствам, не сломавшейся под проливным дождем необоснованной человеческой злобы - прекрасная женщина и талантливая поэтесса Людмила Дербина. Проживает она под Петербургом и бережно хранит память о любимом человеке, и несет свою судьбоносную отметину "...до конца, до тихого креста".

        Алексея Шилова и Людмилу Дербину разделяют расстояния в сотни километров, и ровно тридцать лет они не виделись. А объединяет их объективность и честность излагаемых событий и фактов от первой и до последней встречи с Николаем Рубцовым. Продолжительное время, зная Алексея Сергеевича и Людмилу Александровну, общаясь с ними и впитывая до толики их воспоминания, только сейчас я пришел к окончательному решению рассказать об этом. Основой для этой публикации стали мои последние ноябрьские встречи, одна из которых состоялась в Вологде, а другая неделю спустя в Петергофе.

 

Начало

 

        А. Ш.: Нас познакомил патриарх вологодской журналистики Александр Иванович Сушинов. Позвонил мне домой и сообщил, что в Москве вышла книга талантливого поэта Николая Рубцова "Звезда полей". В литературных кругах Вологды имя Рубцова было на слуху. Приобрел сборник, буквально запоем прочитал, потом еще и еще раз.

        Рубцовский слог и пронзительная поэтическая мысль потрясли меня. Именно тогда я навсегда заболел его ивами, рекой и соловьями. Мелодии рождались одна за другой, настолько певучей была его лирика. Мне непременно захотелось познакомиться с Николаем Михайловичем, с этой просьбой я и обратился неделю спустя к Сушинову.

        Встреча состоялась 17 августа 1969 года в Вологодском горкоме партии, где в ту пору располагался Союз писателей. Как сейчас помню улыбающегося Колю в строгом черном костюме и широкополой соломенной шляпе. Всем своим естеством он располагал к себе.

        Сушинов представил нас и откланялся, а наш разговор с Николаем потек так, как будто мы давно знали друг друга. Около часа потом гуляли и общались в парке Мира. Говорили о жизни, о людях, о трудных поэтических хлебах. Я признался Николаю, что воспитан на классике и что на фальши, примитиве, посредственности меня не проведешь. Очень эмоционально выразил свое заключение по поводу прочитанных стихов в сборнике "Звезда полей" и прямо сказал: "Николай, я имею дело с гением, то есть с тобой, береги себя!"

        Неделей позже Коля впервые побывал у меня дома. У него был хороший настрой и в некоторой его раскованности угадывались черты особой проникновенности, чувственности и восприимчивости. Нина, моя супруга, накрыла на стол, открыли бутылку Портвейна, я достал гитару и сразу залпом выдал Николаю 17 песен на его стихи.

        Внимательно прослушав все, взволнованный, он попросил спеть еще раз. Особо запали ему в душу "Журавли" и "Замерзают мои георгины". Понравился ему мой вариант "Горницы". У него была собственная мелодия на эти стихи, которую он очень напевно исполнял сам, когда брал в руки гармошку.

        От автора. Картину первого визита Николая Рубцова в дом Шиловых очень интересно дополняет жена Алексея Сергеевича Нина Андреевна: "Только увидев на пороге Николая Михайловича, сердце мое посетила внутренняя женская жалость по отношению к нему. Внешние черты выдавали крайнюю нужду этого человека, а в необыкновенно умных и красивых глазах читалась большая грусть по ласке, заботе и семейному очагу.

        Л. Д.: Первая наша встреча с Николаем произошла при случайных обстоятельствах. 2 мая 1963 года в Москве, в общежитии Литературного института, где в ту пору учился Рубцов, меня пригласила поэтесса Вера Бояринова и, знакомя с Колей, назвала его ленинградским поэтом (После службы на флоте Рубцов несколько лет жил и работал на Кировском заводе в Ленинграде и, кстати, первые его стихи появились на страницах газеты "Вечерний Ленинград" - А. Ю.).

        В тот вечер в комнате у Коли была дружеская студенческая вечеринка. В его облике, манерах, разговоре угадывались отголоски моего вологодского детства. Когда с ним разговорились, оказалось, что мы действительно родом из одних мест. Молодежь веселилась, кто-то от всей души терзал гармошку, а Коля в этот момент показывал мне альбом, где было множество фотографий из его детства и юности.

        Поинтересовался, пишу ли я стихи. Я кивнула. Тогда он очень попросил, что-нибудь прочесть. Я прочла два стихотворения. Забыв про всеобщий гомон, царящий в комнате, он внимательно слушал и пристально смотрел на меня. Особенно понравилось ему стихотворение о седой глухарке. Взволнованный, обратился ко мне: "Люда, а вы, поэтесса!" В тот самый момент я прониклась к Рубцову большим доверием.

 

Встречи

 

        А. Ш. Всем талантливым людям свойственна неординарность. Коля не был исключением. Он относился с глубоким уважением к моей супруге Нине Андреевне. Однажды меня не оказалось дома, а Коля зашел. Дома наши стояли друг напротив друга по улице Козленской и потому Николай часто захаживал к нам.

        Нина готовила обед, а гений сидел тут же на кухне и читал свою новую поэму "Разбойник Леля" с выражением, не спеша. Кстати, жена моя действительно стала первым слушателем этой поэмы. Коля дочитал, пообедали. Далее он стал читать Нине свои уже известные стихи, многие строчки которых супруга помнила наизусть, т. к. давно любила его творчество.

        Николай сделал паузу, а Нина, видимо, заслушавшись его великолепным исполнением, сама вслух произнесла последнюю строчку стихотворения, которую, выдержав ту самую необходимую паузу, хотел дочитать Рубцов.

        Этот момент обидел Колю. Он взорвался и закричал на супругу. На что Нина тут же отреагировала и указала ему на дверь предупредив, чтобы больше с подобным настроением не появлялся на пороге. Чуть позже пришел с работы я и очень расстроился, когда узнал о всем случившемся. Отругал Нину за то, что прогнала гениального поэта. Думали, что он больше к нам не придет, но спустя три дня зазвенел звонок. На пороге стоял извинявшийся Коля с огромным букетом роз.

        Л. Д.: Минул год после той первой встречи. В апреле 1964 года я снова оказалась проездом в Москве. У меня было несколько часов свободного времени и я решила навестить Николая. Застала его в общежитии случайно. Весь его вид обозначал глубокое страдание, и мне стало не по себе, когда я почувствовала это.

        Один его глаз был почти не виден - огромный фиолетовый фингал затянул его, несколько ссадин красовалось на щеке. На Рубцова болталось старенькое вытертое пальтишко, на голове - пыльный берет. Следы попоек и драк явно были запечатлены на всем его облике. Одежда говорила о крайней нужде и лишениях. Но что-то ершистое, несгибаемое было в пристальном взгляде этого человека.

        Я подумала о том стыде, который ему приходится преодолевать за свой жалкий вид и, видимо, для него есть что-то более важное, чем внешняя оболочка. Мы вышли на улицу, сели на скамейку в маленьком скверике. Медленно и напевно прочел он мне строчки своего стихотворения-заклинания:

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны, 
Неведомый сын удивительных вольных племен, 
Как раньше скакали на голос удачи капризный, 
Я буду скакать по следам миновавших времен.

        Слушая его, я поняла, что Рубцов живет тайной своей судьбы и что преодолев все, свое слово он еще скажет. Поделился он своей радостью: его начали печатать и скоро выйдет подборка стихов в журнале "Октябрь". Потом поехали ко мне в гостиницу, где угостила его свежим деревенским пивом, которое варил мой отец. Коля с наслаждением глотал пиво и поддерживал разговор. Говорили о каких-то пустяках. Я боялась, что Рубцов заговорит о чувствах. Товарищ - да, друг - да, но не более. Рубцов все посматривал в окно: рядом с гостиницей строился огромный новый дом. Помню спросила: "Ну, что ты там увидел?". Он лукаво усмехнулся и ответил: "Социалистическое строительство". Мы расхохотались.

        Потом, в мучительные дни нашей совместной жизни, этот своеобразный рубцовский юмор, где было все - шутка, ирония, острота восприятия мира и какая-то смягченность - этот юмор много раз разряжал грозовую атмосферу, нависавшую над нами, и кидал нас снова навстречу друг другу, очищая сердца от обиды.

        Тогда, в гостинице, я зря боялась. Рубцов понял мою суетность и что скрывалось под моей болтливостью. Не сделав лишнего шага, не сказав лишнего слова, допив пиво, поблагодарил меня и заторопился кому-то звонить. Я проводила его до лестницы. Тем же летом я вышла замуж, и Рубцов надолго исчез из поля моего зрения.

        А. Ш.: С Колей нас роднило чувство России, любви к Родине, к земле, к труженикам, которые всю жизнь пашут с утра до сумерек и умирают не разгибая спины крестьянской, чтобы мы жили нормально. Ведь Коля так Россию любил, не меньше, чем Есенин, и как поэт, знал себе цену. Часто говорил в дружеском кругу: "Я не гений, но и не бездарность".

        Л. Д.: Спустя четыре года после московской встречи летом 1968 года, проходя по проспекту Революции в Воронеже, в витрине книжного магазина я увидела знакомое имя на одной из книг. Остановилась, пораженная столь внезапной встречей: "Николай Рубцов, "Звезда полей" - прочла я на незамысловатой обложке и ринулась в магазин Эта единственная книга, что осталась в витрине, досталась мне.

        С того самого дня во мне поселилась навязчивая идея увидеть Колю снова и поклониться ему за его прекрасные стихи. Узнала, что живет он теперь в Вологде. Немного поразмыслив, заполнила конверт: "Вологда, Союз писателей, поэту Рубцову Н. М.". Затем написала письмо, прочитала, не понравилось - порвала. Больше не писала. Нужно увидеться. Но обстоятельства складывались так, что добраться до него летом не пришлось, поскольку в Воронеже готовился к изданию сборник моих стихов "Сиверко".

        А. Ш.: Незабвенными остались дни, когда Рубцов получал свои небольшие гонорары. Он и тут был уникален. Душа в такие минуты у него открывалась нараспашку и всю широту Колиной натуры было не унять Ему, прошедшему суровую школу жизни, от детдомовской скованности до разудалой моряцкой раскрепощенности, всему его внутреннему состоянию хотелось праздника с сокровенными людьми.

        В такие дни нам с Ниной он дарил маленькие семейные банкеты, что доставляло ему чрезвычайное удовольствие. Он умел создавать атмосферу полного единения в нашем доме. С выражением читал свои стихи и терпкий "бакус" в эти минуты, как и каждое новое четверостишие Коли, становился глотком родниковой воды. За столом, где были мы с Ниной да Коля, царила духовно крепкая атмосфера.

        Сколько лет прошло, а дух жизни и поэтической светости по сей день витает в моей квартире. Мы даже с Ниной Андреевной перестановку не делали, оставив все так, как было в день, когда Николай Михайлович Рубцов со своей возлюбленной, талантливой поэтессой Людмилой Дербиной посетили нас в последний раз.

 

Любовь.

 

        Л. Д.: Минул год с того момента, как написала я Николаю в Воронеже письмо, которое так и не отправила в Вологду. В июне 1969 года поехала на Север домой в отпуск и сделала остановку в Вологде. С трепещущим сердцем поднималась я утром 23 июня по лестнице на пятый этаж дома N 3 по улице Яшина. Под гулкие удары сердца я позвонила. Ни звука. Спустя некоторое время послушался шорох у самых дверей, затем щелчок замка, и дверь немного приоткрылась. В узкой щели сверкнули глаза Рубцова: он вглядывался в меня.

        - Здравствуйте, Николай! - поздоровалась я.

        - Здравствуйте! - ответил он и распахнул верь - Входите.

        - Вы меня не узнали? - спросила я входя.

        - Нет, я сразу Вас узнал. Вас зовут Люда.

        - Вы меня помните?

        - Конечно, помню! А Вы сейчас откуда?

        - Из Воронежа.

        - Ну, да. Так проходите, Люда. Только у меня беспорядок. Весь пол комнаты был устлан белыми листками. Он разбирался с рукописью. Тут же он поспешно собирал листки, смущаясь, потея и смахивая ладонью пот со лба.

        - Люда, присаживайтесь на диван да рассказывайте. Я сейчас.

        Про себя думала, хотела в ноги поклониться ему за чудесные его стихи, а теперь наверное это бы выглядело театрально при его простоте и обычности, да он и сам наверное удивился бы и растерялся сделай я это. Сейчас он сам ползает по полу чуть ли не на коленях, согнувшись в три погибели, в старых подшитых валенках (в июне-то), весь такой домашний, в распахнутой рубашке, такой же щупленький, еще более полысевший. Всю стопку рукописи он положил в чемодан, пошел на кухню и поставил чайник. Радость встречи переполняла нас обоих. За чаем он поведал мне, что сегодня вечером уплывает на теплоходе в страну своего босоногого детства в Тотьму и уже купил билет. Предложил мне поехать с ним. В эти самые минуты почувствовала приближение состояния невыразимого счастья, которое не могла тогда объяснить. В Тотьму мы отправились вместе. Возвращаясь мысленно в те незабываемые три дня проведенных на тотемской земле, как сейчас помню Колино признание в любви. Это случилось, когда Николай показывал мне экспонаты краеведческого музея, которые помнил, казалось, все наизусть. В одном из залов среди сарафанов и расшитых кокошников, среди рукописных фарфоровых сервизов он вдруг крепко обнял меня и целя приговаривал: "Люда, дорогая, смотри, запоминай? Все это Родина! Родина! Это все наше родное, русское! И ты... Ты мне тоже родная, милая, русская! Если бы ты знала, Люда, как мне с тобой хорошо!" Все дивное великолепие этих мест вторило нашему высокому чувству и озаряло нас взаимным счастьем. В самые трудные дни своей жизни я еще не раз вернусь к минутам ощутимости нашей любви. Правда уже тогда в Тотьме ряд его поступков насторожил меня. Я обратила внимание на его пристрастие к алкоголю. В душу закрадывалась тревога от его хмельного неадекватного поведения.

        А. Ш.: С Людмилой Дербиной познакомился летом 1970 года. Зашли проведать Колю с моим другом, вологодским прозаиком Владимиром Степановым. Захватили с собой трехлитровую банку добротного сухого вина. Николай уважал и предпочитал водке, горькой как жизнь, сухое вино, оно было благородней и более по карману поэту, откровенно говоря. Коля в те дни был чрезвычайно эмоционально взвинчен. Душевное его равновесие и здоровье оставляли желать лучшего. Отчего это все проистекало - мне сказать трудно. Никогда не лез к нему в душу, когда чувствовал в этом необходимость, он сам делился со мной. Объяснимо для меня было лишь то, что он остро переживал случившиеся размолвки с Людмилой. Я не вмешивался, разберутся сами. Коля пригласил нас в комнату, представил Людмиле. Моему взору предстала подчеркнутая, эффектная и симпатичная женщина, в которой угадывались и застенчивость и сильный характер. Она спешно и корректно удалились, дабы не мешать мужским классическим разговорам. Я же про себя подумал, что жизненный выбор Коли весьма и весьма совпадает с прекрасной половиной его поэтических исканий.

 

Окружение

 

        А. Ш.: Вологда к появлению Рубцова отнеслась равнодушно. Угла своего не было, жил по знакомым, часто впроголодь до очередного мизерного гонорара. Лишь в начале 1969 года после выхода в свет сборника "Звезда полей", который имел широкий резонанс в Советском Союзе, был с почтением встречен первым секретарем Вологодского обкома партии. По ходатайству местного отделения Союза писателей получил свою однокомнатную квартиру в "хрущевке", по соседству со мной, где и прошли два последних года его жизни.

        Л. Д.: Коля не терпел обывателей, а их рядом было неисчислимое множество. Не все поняли уклад его своеобразной жизни. Нередки были стычки с соседями по подъезду: то он их заливал, моя пол, как палубу корабля, служба на флоте, то они бесконечно хлопали дверями, мешая ему работать. Видимо, соседям мало что говорило имя Николая Рубцова.

        А. Ш.: Не скажу, что людям Николай открывался до печенок, но внутренне по отношению к окружающим был человеком добрым. В этом смысле его отличала скромность. Страстно любил все живое, это чувствуется в каждом стихотворении.

        Л. Д.: Отношение к Николаю многих поэтов и прозаиков Вологды той поры я знала. Не говорю сейчас о всех. Но большинство из них, живших материально устроенно и в фаворе у власти, просто не способны были понять его, ценой невероятных усилий зарабатывающего на хлеб насущный. Потом Евгений Евтушенко очень правильно скажет, почему они, мягко говоря, не дотягивали до поэтической подлинности Рубцова: "Слишком часто я сытым ложился, слишком редко голодным вставал".

        А. Ш.: Таких далеких и случайных людей, именующих себя друзьями Рубцова, всплыло много сегодня. В основном в ту пору по отношению к Николаю преобладало большинство взыскательных и привередливых, Но при чистом и светлом таланте Коли их зависть и недоброжелательность с треском отскакивали. Претензии обесцвечивались на фоне качества его гения. Ведь недаром бытует сакраментальное понятие, что бездарность прощается, а талант - никогда.

        Л. Д.: Очень теплыми были отношения у Коли с поэтом Александром Яшиным, которого он пережил на три года. Он много рассказывал мне о нем. Устами Алексея Шилова говорит истина в свете воспоминаний о Коле. Сожалею, что в отпущенный нам с Рубцовым срок, так мало удалось пообщаться с ним. Последний год своей жизни Николай жил очень одиноко. Вот строчки его, на первый взгляд, шуточного четверостишья:

Куда пойти бездомному поэту, 
Когда заря опустит алый щит? 
Знакомых много, только друга нету, 
И денег нет, и голова трещит!

        А. Ш.: Известно, что редко между поэтами бывает дружба. Коля являл собой в этом смысле приятное исключение и при жизни в среде своих коллег получал высокие оценки. Вологодский поэт Александр Романов при жизни называл поэзию Рубцова гениальной, а известный московский поэт Егор Исаев окрестил Николая Есениным зрелой поры.

        Л. Д.: К Есенину у Рубцова существовало совершенно особое отношение. Есенин был его глубинной потаенной болью. Когда его спрашивали, любит ли он Есенина, буквально кричал: "Нет!" И тут же переводил разговор на другое. Николай не любил о нем говорить, потому что мучительно, исступленно его любил. Однако со мной толковал о нем постоянно. Восхищение перемешивалось с болью. Рассказывал о своей поездке в Константиново. Там в книге отзывов есть и его запись.

        Рубцов резко возражал, когда ему говорили: "Ты, Коля, как Есенин". О своей единственности, непохожести на других он знал и часто восклицал: "Жизнь моя! До чего ж ты моя!" Из русских поэтов обожествлял Пушкина, восторгался Тютчевым. Из современных очень ценил лирику Владимира Соколова, Глеба Горбовского, Ларису Васильеву.

        А. Ш.: Пришел однажды к Коле с моим сослуживцем по тресту после трудового дня. Тот начал произносить громкие умозаключения по поводу места и роли поэта в наше время, при этом слабо понимая суть разговора. Терпение Николая было недолгим. Скоро из рубцовского стакана мне в лицо полетела водка. После того, как нежеланный гость ушел, оказавшись третьим лишним, Рубцов принес мне извинения. Были минуты, когда Рубцов в полном молчании слушал песни, написанные мною на его стихи, и в такие минуты казался до самозабвения сентиментальным. Тридцать лет разделяют меня с земного расставания с ним, а в памяти таким и остался - крутым, но нежным!

 

Мысли

 

        Л. Д.: Последний год нашей жизни был одним сплошным нервом. Я работала в библиотеке в деревне Троица, что в двух километрах от Вологды. Коля часто бывал у меня, иногда жил по неделям. Мы тянулись друг к другу, и для нас это было объяснимо. Уговаривал переехать к нему в город, но я не соглашалась. Каждый приезд ко мне он отмечал спиртным. Мог часами сидеть на стуле, уткнувшись в одну точку, курить и думать, думать.

        В глазах Николая часто сверкали слезы, какая-то невыплаканная боль томила его. Вдруг он срывался с места, крушил и ломал все вокруг, бросал в меня, что попало. Его дикие приступы утонченной жестокости вызывали во мне страх и отвращенье. Чувство, что я в западне, однажды вселилось в меня и уже никогда не покидало. Но наступало утро и он каялся за вчерашнее.

        Явственно в нем для меня жили два человека: добрый, застенчивый, ласковый, глубокий, трезвый Рубцов и непредсказуемый, сметающий все на своем пути, напившийся Рубцов. Сколько раз останавливала себя, чтобы положить конец нашим отношениям, но все прощала. Меня поймут те женщины, у которых мужья пьют. Вести разговор с Рубцовым об ЛТП было бы неестественным по отношению к его личности, и даже противочеловечным. Да он и не считал себя таковым и я это понимала.

        В том кромешном семидесятом году Николай не раз вслух произносил мысль, которая, видимо, его будоражила: "И жить надоело, и умирать страшно". В мае семидесятого его попытка сознательно уйти из жизни не удалась, а в июне помешала я. Будучи у меня дома в Троице, изрядно выпив, он разбил окно, травмировал руку, повредил артерию, потерял много крови, едва живого довезли до больницы и прооперировали. Весь июль провел в больнице, умолял, бил себя в грудь, что больше не дотронется до рюмки.

        Наступила осень. Рубцов настоял на моем переезде к нему. На свою голову я согласилась, о чем глубоко сожалела потом. Не могла оставить его в одиночестве, боялась непоправимого.

        А. Ш.: В конце ноября Коля заходил ко мне домой. Подарил два своих новых сборника "Душа хранит" и "Сосен шум". Долго раздумывал, какую памятную надпись оставить на развороте той и другой книжки. Я его поторапливал, дабы скорее подержать в руках предмет своего обожания и говорил, чтобы особо не фантазировал с автографом. Поэтому на титульных листах того и другого сборника оставил одинаковую надпись: "Алексею Шилову от несчастного, но непобедимого Рубцова. 22 ноября 1970 года". Про себя я тогда подумал: "Катастрофа надвигается", а вслух заметил: "Чтож ты, Николай, отпеваешь-то себя?" В ответ он промолчал.

        Л. Д.: Дебоши Николая плавно переходили в ночные бденья. Он продолжал пить. Даже, когда в середине декабря меня свалил жестокий грипп, Рубцов не унимался. Иногда я просила его: "Коля, прошу тебя, иди спать. Ты, как Ванька - Встанька, тебя никак не уложить." А он мне: "Люда, послушай, что я тебе скажу..." И все начиналось снова. Были страстные речи о том, что болело и ныло: о Родине, народе, смысле жизни, о человеческой судьбе. Казалось, открылись старые раны, которые кровоточили. Никогда в жизни я не встречала человека так болезненно и страстно заинтересованного судьбой России и русского народа.

        Николай не пекся ни о чем личном, был бескорыстен и безупречно честен. Я отлично понимала, насколько он выше и крупнее каждого из того огромного легиона называющих себя поэтами, ставших свое благополучие превыше всего. Рубцов не выписывал ни газет, ни журналов, у него не было телевизора, он редко ходил в кино, но он знал главное. Его думы были крупнее и глубже того потока поверхностной информации, пропитанной духом бодрячества и наивного оптимизма.

        Да что там наивный оптимизм! Ложь преднамеренная, сознательная, оболванивающая массы, унижающая достоинство каждого мыслящего человека, серой паутиной залепляла глаза, лезла в уши, наполняла горечью сердце. В его "Осенней песне" должны были быть такие строчки:

Я в ту ночь позабыл все хорошие вести, 
Все призывы и звон из кремлевских ворот. 
Я в ту ночь полюбил все тюремные песни, 
Все запретные мысли, весь гонимый народ.

        Да мало ли какие строчки должны были быть еще! Но они не состоялись для народа. Но, может быть, они, не высказанные вслух, не написанные на бумаге, всего более и жгли, и мучили Рубцова? Его поэтическая мысль не смогла себя реализовать полностью, до конца. Какой- то самый сокровенный сердцевидный виток его души остался нераскрытым. Проклятье советских поэтов - внутренний цензор - сидел в нем и заставлял переиначивать концовки стихотворений (иначе не напечатают), в некотором смысле искажать себя как поэта. Быть может, эта беспросветность, эта трагическая невозможность высказать себя до конца и надломила его окончательно?

        Я знала, что Рубцов - поэт огромной лирической мощи, что имя его вслед за Есениным много скажет сердцу русского человека. Но я отлично понимала и другое: Рубцов погибал от алкоголя. Считалось, что в нашей расчудесной стране, семимильными шагами идущей в светлое будущее, нет и быть не может социальных причин для пьянства. Но из стройных колонн, бодро шагающих в коммунизм, нет-нет да и выпадали спившиеся хлюпики, нытики, разного рода слабаки. И таких набралось много.

        Наипервейшая причина пьянства в России это, на мой взгляд, душевный протест человека, может быть, не всегда осознанный, против тоталитаризма - страшного Молоха, перемалывающего человеческие жизни в своих жерновах. Человек не принадлежал самому себе, от Бога его оттесняли оголтелой пропагандой атеизма. Его жизнь еще до рождения была запрограммирована государством. ему не давали свободно развиваться, его начинали дурачить с детского садика. Человека отторгли от земли, от дела, превратили в поденщика, в исполнителя без права на собственное мнение.

        Поэт Рубцов все это чувствовал и понимал с удесятиренной силой. С той же удесятиренной разрушительной силой алкоголь трепал его тщедушное тело, кошмарами застилал мозг. С Николаем рядом было страшно жить.

        Все эти мысли давили на меня с ужасной силой, сплетенные воедино. И накануне нового 1971 года я не выдержала и уехала к родителям в Вельск. Он тяжело переживал мой отъезд.

        А. Ш.: 27 декабря зашли проведать Колю с моим другом Юрием Леонидовичем Пономаревым, которого он очень уважал. Юра работал у меня в тресте прорабом и, кстати, замечательно фотографировал. Его снимки, оставившие нам образ Рубцова, сегодня с полным правом можно назвать коллекционными. Николай нас встретил приветливо. Выпили шампанского. Рубцов читал свои новые стихи. А на балконе уже воцарилась и ждала своего часа мохнатая елочка, заблаговременно приготовленная хозяином. Я поинтересовался, где Люда. Он сказал, что в отъезде. В этот момент его лицо выразило необычайную грусть и тоску, а я пожалел, что спросил.

        Л. Д.: 30 декабря получила от Рубцова длиннющее поздравительное письмо-телеграмму. Начиналась она так: "Прощай, старый год! Поздравляю Новым годом!". Беспокойство все сильнее охватывало меня. 5 января приехала в Вологду. С вокзала сразу пошла к Рубцову. Он открыл мне дверь и заплакал.

        Я увидела его трясущегося, услышала мерзкий запах водки. Картина, представшая моим глазам, навела на мысль, что я обречена. Мне с ним не расстаться, я не смогу его бросить. Это равносильно тому, что бросить больного ребенка. Это значит оторвать его от себя с клочьями кожи, с кусками мяса, с кровью сердца. Его животная тоска по мне ужаснула и окончательно утвердила во мне светлое прощальное чувство смирения. Я села на диван и, не стесняясь Рубцова, беззвучно заплакала. Он уткнулся лицом мне в колени, обнимал мои ноги, и все его худенькое тело мелко дрожало от сдерживаемых рыданий. Мы плакали оба, такого еще у нас не было. Плакали от горя, от невозможности счастья, и наша встреча была похожа на прощанье. Я сказала ему: "Коля, дорогой, я буду с тобой! Мы будем с тобой всегда вместе, мы не расстанемся... Все будет так, как ты захочешь. Он умолял: "Люда, милая, я не могу без тебя! Только ты можешь меня спасти! Я клянусь тебе в последний раз - не буду пить! Нам нужно сходить в ЗАГС, пойдем завтра же! Я отвечала: "Да, да. Пойдем в ЗАГС. Все будет так, как хочешь ты, я обещаю тебе... 9 января мы подали заявление, потом об этих мучительно тянущихся днях, о том как мы шли в ЗАГС, как неистово нам в след выла метель, причитая страшный конец я опишу в стихотворении "Отчего облака багрянели?" И заканчиваться оно будет строчками: ... Оставалось безжалостно мало быть нам вместе на этой земле!".

 

Трагедия.

 

        Л. Д.: Наступило воскресенье 17 января. Вечером пошли в гости к Алексею Шилову. Сколько я не уговаривала Колю все-таки взял в магазине бутылку портвейна. Хозяева встретили нас очень радушно. Коле во что бы то ни стало нужно было увидеть Алексея и его жену Нину.

        А. Ш.: Последняя встреча с Рубцовым случилась за сутки до трагической развязки, вечером 17 января 1971 года. На улице стоял жуткий мороз, по-настоящему крещенский. Звонок в дверь. На пороге улыбающийся Коля в зимней шапке с оттопыренным ухом, с ним Людмила Дербина. Приветливо встретил их: "Здравствуйте, раздевайтесь, пожалуйста, проходите. Будьте как дома". Нина быстро сготовила ужин. Коля был абсолютно трезвый, а Людмила еще с того момента, как они познакомились, совсем не употребляла спиртные напитки и в этом смысле вела аскетичный образ жизни. По телевизору шел чемпионат мира по фигурному катанию. Мы очень нежно общались. Подарил Людмиле пластинку с моими песнями на стихи Коли, записанную еще "на костях" у друзей в вологодском радиокомитете. Ни что не предвещало беды, говорили о поэзии, о искусстве.

        Л. Д.: В тот день вышла статья в газете "Правда". Не помню точно название статьи, но что-то вроде "Лирический герой и современность". В ней в положительном смысле упоминалось и о Рубцове. Сразу же у Шиловых я прочла эту статью вслух.

        А. Ш.: Люда прекрасно читала свои стихи, очень проникновенно и взволнованно, очень негромко и становилось ясно, что за строчками ее скрыто глубокое и большое чувство.

        Л. Д.: Мы провели хороший вечер. Мне хотелось дурачиться, и, я помню, читала шуточные четверостишия Рубцова, над которыми все много смеялись:

Когда я буду умирать, 
а умирать, конечно, буду, 
ты загляни мне под кровать 
и сдай порожнюю посуду.

--------

Возможно я для Вас в гробу мерцаю, 
но заявляю вам в конце концов: 
Я, Николай Михайлович Рубцов, 
возможность трезвой жизни отрицаю!

        Хозяева вышли на кухню и Коля попросил почитать меня свои стихи: "Люда, прочти мне это, где вы с бабушкой идете в белых платочках, взявшись за руки". Я прочла "Мне кажется, что я давно живу..." У Рубцова текли слезы и он их даже не вытирал. Я закончила читать, подошла к нему, тыльной стороной ладони стала вытирать ему слезы, а сама говорила: "Коля, не плачь! Пошли-ка лучше домой!" Подошли хозяева. Я уже была одета.

        А. Ш.: Люда вышла вперед, попрощалась и спустилась по лестнице на первый этаж. Я помог ему одеться, когда Николай вышел на площадку, уже спускаясь по лестнице, остановился, повернулся в мою сторону словно прощаясь и на мгновение мы встретились взглядами. В этот момент помню сказал ему: "До свидания, Коля, будь рыцарем, тебя дама ждет". Больше Николая живым я не видел.

        Л. Д.: Днем 18 января в центре Вологды у ресторана "Север" мы встретили знакомых Николаю журналистов. Они собирались пить в шахматном клубе, а я побежала тем временем в "Вологодский комсомолец" за своей рукописью. Вернувшись обратно застала их всех уже навеселе. На Главпочтамте Николай Задумкин получил деньги, и все они отправились в ресторан. Я отказалась, по ресторанам я не ходок. Только сказала Задумкину, чтобы Колю не бросали одного, а доставили домой. Часа через два Рубцов и трое журналистов приехали к нам. Рубцов играл на гармошке, а Задумкин в этот момент имел неосторожность поцеловать любезно мою руку.

        - Почему ты целуешь руку моей жене?! - ревниво вскричал Рубцов, что-то кричал, размахивал руками. 

        На столе лежал раскрытый нож-складник. Кто-то из ребят переложил его на окно. За штору. Одного за другим Рубцов прогнал всех. Оставался Альберт Третьяков. С ним они допили последнюю бутылку, пьяно спорили. Рубцов кричал: "Я первый поэт!". "Нет, ты не первый!" - оспаривал Третьяков. Можно ли передать весь тот пьяный бред, который исходил от них? Слова - восклицания, косноязычные споры, усиленная жестикуляция. Рубцов был возбужден до предела и я боялась с ним оставаться одна. 

        В одиннадцать вечера ушел Третьяков, ему вслед свесившись через перила в пролет Рубцов кричал: До свидания! - добавляя - "Перед самым, может быть, крушеньем я кричу кому-то до свиданья..." Вернувшись в комнату он всю ночь буйствовал с небольшими короткими передышками. Глядя на мечущегося Рубцова, слушая его крик и грохот исходящий от него сердце мое посетила пустота рухнувших надежд. Он не унимался: "Гадина! Что тебе Задумкин?! Всего лишь журналистик, а я поэт! Я поэт! Он уже давно пришел домой и спит со своей женой, и о тебе не вспоминает!" Я молчала уставшая слушая его пьяную блажь. Он допил из стакана остатки вина и швырнул в стену над моей головой. Посыпались осколки на постель и вокруг. Молча собрала их в совок, встряхнула постель, перевернула подушки. 

        Рубцов снова взял гармонь, играл и пел "Над вечным покоем". И пел, оказывается, реквием самому себе! Затем с силой швырнул гармонь о стену. Она отлетела и упала в угол около дивана. Следом разбил так любимую им пластинку с песнями Вертинского. Я молчала (хоть все разнеси вдребезги!) Вероятно, его ужасно раздражало, что я никак не реагирую на его буйство. Он влепил мне несколько оплеух. Нет, я их ему не простила! Но по-прежнему молчала, а он чувствуя мое нарастающее презрение не знал, как и чем вывести меня из себя. Взял коробок со спичками и стал бросать в меня горящие спички. Еще немного и я бы кинулась на него, но выдержав снова взяла совок и веник, подмела и убрала спички (потом мне не поверят, что он бросал в меня зажженные спички). Тут уже я поняла, что все попрано: жизнь, достоинство, возможность счастья. Рубцов переступил предел за которым зияла бездна. Где-то в четвертом часу утра я попыталась уложить его спать. Ничего не получилось. Вырвавшись он пнул меня в грудь. Я была, как до предела натянутая пружина, еще усилие и пружина лопнет. Нельзя без конца попирать человеческое достоинство, в конце концов человек восстает! 

        Нервное, напряжение достигло своего апогея вместе с чувством обреченности и безысходности. Я подумала: "Вот сегодня он уедет в Москву, и я покончу с собой" Пусть он раскается, пусть поплачет потом. И тут он, всю ночь глумившийся надо мной, сказал как ни в чем не бывало:

        - Люда, давай ложиться спать. Иди ко мне!

        - Ложись, я тебе не мешаю - ответила я.

        - Иди ко мне!

        - Не зови. Я с тобой не лягу!

        Тогда Рубцов подбежал ко мне, схватил за руки и потянул к себе в постель. Я вырвалась. Он снова, заламывая мне руки, толкал в постель. Вырвавшись, я стала поспешно одевать чулки, собираясь убежать. Николай ринулся в ванную. Я слышала, как он там шарит рукой, ища молоток. Меня всю трясло, как в лихорадке.

        Животный страх кинул меня к двери. Увидев меня, Коля мгновенно выпрямился. В одной руке он держал ком белья, который выхватил из под ванны, когда искал молоток. Одно мгновенье - и Рубцов кинулся на меня, с силой толкнул обратно в комнату, роняя на пол белье. Теряя равновесие, я схватилась за него, и мы упали. Та страшная сила, которая долго копилась во мне, вдруг вырвалась, словно лава, ринулась, как обвал. Набатом бухало сердце. "Нужно усмирить!" - билось у меня в мозгу.

        Рубцов тянулся ко мне рукой. Я перехватила ее и сильно укусила его за руку. Двумя пальцами правой руки, большим и указательным, стала теребить его за горло. Он крикнул: "Люда, прости! Люда, я люблю тебя! Люда, я тебя люблю! Вероятно, он испугался той страшной силы, которую же сам из меня вызвал. И крик этот был попыткой остановить меня.

        Вдруг неизвестно отчего рухнул стол, на котором стояли иконы, прислоненные к стене. На них мы ни разу не перекрестились, о чем я теперь горько сожалею. Иконы рассыпались по полу вокруг нас. Сильным толчком Рубцов откинул меня от себя и перевернулся на живот.

        Отброшенная, я увидела его посиневшее лицо. Испугавшись, вскочила на ноги и остолбенела на месте. Коля упал ничком, уткнувшись лицом в то самое белье, которое рассыпалось на полу при нашем падении.

        В шоке стояла над ним, приросшая к полу. Все произошло в считанные секунды. Но я не могла еще подумать, что это конец. Теперь знаю: мои пальцы парализовали сонные артерии, что его толчок был агонией, что, уткнувшись лицом в белье и не получая доступа воздуха, он задохнулся. В шоке, тихо прикрыв дверь, спустилась по лестнице и поплелась в милицию. Дворники уже чистили улицы, в ушах отдавался скрежет лопат. Мне хотелось только скорей увидеть кого-нибудь живого. Отделение милиции было совсем рядом, на Советской улице. Я долго стучалась кулаком в дверь. Наконец вышел заспанный милиционер. Сказала тихо:

        - Я, кажется, убила человека.

        - Какого человека? - удивился милиционер.

        - Николая Рубцова.

        - Как убила?

        - Задушила.

        - А скорую не вызвала?

        - Нет, - сказала я и зарыдала.

        Плача, я поплелась обратно, сообщив милиционеру свой адрес. Вскоре меня догнала медленно идущая с раскрытой дверцей машина. У нашего подъезда уже стояла санитарная машина. К ней из дверей подъезда выходили люди в белых халатах. Кто-то сказал: "Опоздали! Все кончено." Тут реальность как бы утрачивается для меня на некоторое время...

        От автора. Этим некоторым временем станут для Людмилы Александровны три десятка лет. Врагу не пожелать того, что пережила эта женщина. Безуспешно ей пытались внушить, что она больна психически и оставить на вечное поселение в дурдоме в селе Кувшиново, что в Вологодской области. Душевные истязания над ней продолжались до самого суда, который носил закрытый характер и состоялся в Вологде в начале апреля 1971 года. Потом почти шесть лет тюремного заключения в женской колонии, что в самом центре Вологды, неподалеку от дома, где случилась трагедия, разлука с дочкой и близкими людьми.

        По выходу из тюрьмы ей сытые обыватели, превратившие историю жизни Рубцова в эпопею, а его трагедию - в фарс приклеят клеймо сознательной убийцы поэта, будут сожалеть, что не загнулась в застенках. Разговор мой с Людмилой Александровной, с единственным и главным очевидцем трагедии Николая Михайловича Рубцова, длился целый день. Многим сокровенным поделалась она со мной.

        И стали объяснимы очень многие моменты, которое, к сожалению, просто бы не уместились в рамках и без того объемного газетного материала. Поэтому по ее личной просьбе и личному разрешению, чтобы не нарушать фактологию событий, я использовал в этой публикации предоставленные ею собственные, уже опубликованные воспоминания.

 

Итоги

 

        Л. Д.: Свершилось зло. Один человек был в пьяной невменяемости, другой - отчаявшийся, ожесточенный, обуреваемой дьявольской гордыней. Перед кем я тогда погордилась? Перед несчастным больным человеком. Я наказана за это пожизненно. Мой путь - это путь покаяния. Как я оплакала Николая, знает одно небо. И мне оплакивать его до конца моих дней. Ничтожен суд людской, но благодатен, животворящ и бесконечно облегчающий душу суд Божий!

        Я исполнила наложенную на меня священником епитимью: три года простояла на коленях, кладя земные поклоны. И вдруг почувствовала: я не оставлена, не забыта, спасена! Пути господни неисповедимы, и что-то уже совершается в этом мире во благо мне и во славу Божию. Могу ли я, или кто-то другой, разгадать загаданную небесами загадку, а именно гибель Николая в самое крещенье? Из чьих уст он получил однажды и записал на бумагу пророчество о своей смерти.

        "Я умру в крещенские морозы..."

        А. Ш.: Случилось так, что при жизни я начал первым писать песни на стихи Коли. Он всегда подчеркивал, что я тонко и правильно угадываю мелодику его чувств. Мои песни он порою самозабвенно слушал часами, особенно "В минуты музыки печальной", которая незримо кровоточила в самых высоких проявлениях поэтической мысли в его стихах. Свой крест глубоко драматичного поэта, много пережившего на своем недолгом веку, он нес до последнего дня.

        Уже потом, после кончины Рубцова, свои лучшие шлягеры напишут Александр Барыкин и Александр Морозов на его стихи. Они будут греметь на всю страну. Но, на мой взгляд, не выразят всей рубцовской глубины.

        Спустя десять лет после ухода из жизни Николая у меня в гостях побывал Александр Морозов. Зимою 1981 года он вплотную работал над своим знаменитым циклом на стихи Рубцова. Храню до сих пор подаренный композитором рукописный вариант "Горницы", которую колоритно и блистательно исполняет Марина Капуро.

        В начале 80-х в Вологде начали всевозможные худсоветы по поводу разбора глубины моих песен. Чего только не приписывали моему самодеятельному скромному исполнению! И цыганский надрывчик, и мещанскую пошлость. Эти люди при жизни Николая в буквальном смысле убивали в нем личность, а после его ухода вдогонку трепали меня. Но выше оценки, чем оценка самого Рубцова, для меня нет и быть не может.

        Увы, неизбежно, как сквозь пальцы песок, уходят с молниеносным течением времени современники Николая Рубцова. Когда-то уйдем и мы. Важно, чтобы без истерики и с чистой совестью.

        Как человек верующий, не имею права осуждать Людмилу Дербину за тот роковой шаг, случившийся в ее трудной судьбе. Это дело двоих, мужчины и женщины, страстно любивших друг друга и утонувших в океане своей любви.

        Но беру на себя право (мой возраст позволяет) заявить, что источником изучения моего поколения, детей довоенных и послевоенных лет, возродивших Россию после страшной войны, не предавших ее ни словом, ни поступком дурным, воспевших ее до уровня национального самосознания, была есть и будет поэзия Николая Рубцова. Как черный хлеб, гениальная музы Рубцова будет нужна грядущим поколениям, которые будут жить в XXI веке. Убежден, у них будет острая потребность в правде о нашем времени. Честь, достоинство, память остались при нас, хотя наша Родина была скупа на милость.

 

Архангельск - Вологда - Санкт-Петербург. Ноябрь - декабрь 2000 года.

 


Источник: газета "Архангельск" (13-27.01.2001)

 

   
avk (c) 1998-2016

Все права на все текстовые, фото-, аудио- и видеоматериалы, размещенные на сайте, принадлежат авторам или иным владельцам исключительных прав на использование этих материалов. При полном или частичном использовании материалов, предоставленных авторами специально для сайта "Душа хранит", ссылка на http://rubtsov-poetry.ru обязательна.