О РУБЦОВЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ

Русский журнал. Круг чтения.

Рейтинг@Mail.ru
Рейтинг@Mail.ru

ДЕРБИНА О РУБЦОВЕ - ПОЛЕМИКА. ОТКЛИКИ

Светлана Пешкова

ТЫ ЗАЧЕМ ОТ МЕНЯ НЕ БЕ-ЖА-АЛ?!

 

        Тень "серой глухарки с голубой грудью" всегда будет сопровождать поэта Николая Рубцова.

        Могла ли знать та худенькая школьница, с упоением читающая со сцены рубцовские строки, от которых сжималось детское сердечко и хотелось плакать "Россия! Русь! Храни себя, храни!", что став взрослой, однажды прикоснется к судьбе поэта, и вновь задохнется, защемит от горести и боли сердце, но теперь уже от соприкосновения с трагедией его личной жизни, со страшной, разрушительной, роковой силой любви...

        Та девочка-школьница я. И эта картинка вдруг выскользнула на поверхность моей памяти, когда однажды певец Александр Юркин, новодвинец, солист "Петербург-концерта", принес в редакцию весть о том, что в Архангельск с книгой воспоминаний о Николае Рубцове приезжает любимая женщина поэта Людмила Дербина, в крещенскую ночь 71 года задушившая его собственными руками...

        Что вы думаете, я испытывала? Да то же, что и вы, наверное ужас от сотворенного ею и немилосердное, жестокое желание заглянуть в глаза убийце. С тех пор не прошло и месяца, а мне кажется, что это было давным-давно. Теперь, перед лицом открывшейся величины и неоднозначности трагедии, понимаю эгоизм и несправедливую мелочность тех чувств. Теперь я знаю, "из какого сора растут стихи, не ведая стыда". Но не знаю, сколько потребуется сил и времени, чтобы пережить, осмыслить эту свалившуюся глыбу. Только верю: здесь нужны мудрость и совесть, основанные на вечных, незыблемых законах десяти заповедей...

        ...Прежде чем встретиться с нею, любимой женщиной и убийцей, прочла книгу ее воспоминаний о Рубцове "Все вещало нам грозную драму", вышедшую этим летом в Вельске, и то, что пишут про Дербину ее вологодские и иные "обожатели", в сердцах которых никогда не будет снисхождения к этой "преступнице и убийце". А когда 11 октября, в ее авторский вечер в Марфином доме один из архангельских коллег обвинил меня в субъективном подходе к этой теме, почувствовала, что выхожу на передовую военных действий, где ты либо друг убийцы, либо враг и предатель поэта. Но я начну с того, что прежде всего, объявлю свою территорию нейтральной зоной...

        Людмила Дербина вышла на суд архангельской публики 11 октября. В тот вечер в Марфином доме ей был устроен теплый прием говорились добрые слова, звучали песни. Она читала свои стихи, рассказывала о поэте, о той страшной крещенской ночи 71 года, когда оттолкнув ее, Рубцов успел в последний раз прокричать: "Люда, я люблю тебя! Я люблю тебя, Люда!"...

        Поговорить тогда с Дербиной я не смогла.

        Мы встретились с ней на следующий вечер в уютном, теплом своими отношениями архангельском литературном музее, где хозяева Людмила и Борис Егоровы сделали все, чтобы нам с Людмилой Дербиной никто не мешал вести разговор они устроили нас в дальней комнате своего музея. И мы оказались вдвоем: я и Дербина. Обе перед иконой Иоанна Кронштадского, у которой всегда теплится лампадка. Это было очень важным в той нашей встрече.

        Доля русской женщины быть битой.

        Я не знаю, смирилась ли Людмила Александровна с тем, что каждый новый человек обращается к ней тоном прокурора и хочет узнать только одно: так убила, или нет? Точно так же и я попросила ее быть откровенной.

        - 30 лет я думаю над тем: степень моей вины какая она? Я не собираюсь себя оправдывать. Я перед Господом хочу быть оправдана. Но перед людьми моя душа открыта и я не лукавлю ни одним словом.

        Да, Рубцов был моим близким человеком, он любил меня. Случилась трагедия. Да, я виновата, я очень виновата. Но ведь я не хотела его убивать. Как убивать?! Идти в тюрьму на столько лет?! У меня ведь дочка была маленькой. За тридцать лет я выстрадала свою вину не один раз. И все эти годы меня мучит вопрос: велика ли степень своей вины? У нас была потасовка, я сдавила его горло двумя пальцами, от этого он не мог умереть. Все произошло за считанные секунды. Если бы я тогда поняла, что у него плохо с сердцем, может быть, я вытерпела бы...

        - Людмила Александровна, когда в вашей книге я прочла, как пьяный Николай Рубцов издевался над вами, его образ как бы раздвоился: один талантливейший поэт, другой дебошир, пьяница...

        - Это был не он. В нем говорил алкоголь: это бешенство, эта непредсказуемость, эта агрессия. Но от этого значение его как поэта не уменьшается. У него бывали моменты просветления, множество таких моментов, когда в душе его был Господь, тогда он писал эти прекрасные стихи. А вот когда напивался это уже был не он, хотя оболочка его была.

        То, что у нас произошло это было на последнем пределе.Я не собираюсь себя оправдывать, но когда испытываешь ужас смерти, понимаешь, что сейчас тебя убьют... Когда он начал искать молоток, я поняла, что это уже не Рубцов, в него вселился зверь. Я испугалась, смерти я испугалась!

        - Когда в 69-ом году вы нашли его в Вологде и Рубцов сразу пригласил вас совершить вместе с ним путешествие в Тотьму, а потом, напившись, дебоширил, почему вы не бежали от него?

        - Я с великой радостью, с восторгом согласилась ехать с ним. Это путешествие казалось мне романтичным, там я никогда не бывала, и потом рядом близость чужого огромного поэтического дара. Но в Тотьме случилось, что он обидел меня и был момент, когда я побежала. Но он воротил меня, это было само смирение, сама кротость. Сколько мы были вместе, он все время так. Какая-то мученическая любовь у нас была. Были частые ссоры. Но все окупалось часами такого доброго, такого светлого счастья, перед которыми все остальное казалось пустяками. Он был очень нежным человеком.

        И потом, эта его мука, переживание за Россию. Как он страдал за судьбу Родины... Это ведь и моя мука, и мои страдания. Это нас объединяло. Была у нас мощная обратная связь, он понимал и ценил это и больше не находил ни в ком. Он даже говорил: Люда, бывает, когда я начинаю размышлять о чем-то ты вдруг выдаешь готовую формулу моих мыслей.

        - Вы показывали ему свои стихи, как он их оценивал?

        - Показывала, и он относился к ним всегда с интересом. Говорил: Люда, пора выходить на Москву. И мы отправили мои стихи в "Молодую гвардию", там уже должны были напечатать их. Но это уже было как раз в январе. Рубцова не стало и мои стихи не напечатали. Да я, собственно, и не жалею. И сейчас мне незачем ходить по редакциям. Стихи мои не затеряются.

        - В колонии вы тоже писали?

        - Изредка, но у меня получалось. В цехе, когда никто не отвлекает, сидишь за машинкой, шьешь, а голова свободна. Например, эти стихи "Так и хочется думать о вечном" мне пришли за машинкой. Я вся мороз по коже содрогнулась. Господи, откуда это? Откуда? Это наверное, не мое. Они пришли как-будто сверху.

        - Наверное, теперь швейную машинку, как образ подневольного труда, видеть не можете.

        - Нет, почему же, шью иногда. Меня это не мучает. Мучает другое - сны. Боюсь этих снов. Иногда мне снится, что я все еще там, что меня никак не выпускают. Это мучительное чувство, что ты несвободна, это страшно. Эти сны до сих пор меня мучают. Но, слава Богу, это только сны.

        - Чем вы жили, когда вышли из колонии? Чем держались? Как спасались от презрения?

        - Я сразу поехала в Вельск, к своим родителям, там воспитывалась моя дочь. И там жила 4 года, сначала в киносети работала, а потом в профсоюзной библиотеке. Жила, как живут все люди, обыкновенной человеческой жизнью. Думаете, вокруг меня такие уж счастливые люди были, что везде им дорога без препятствий? Нет. У всех свои трудности, как говорится, "В каждой избушке свои погремушки". Я никогда не чуралась людей. Знала, что многие считают себя выше меня, с презрением ко мне относятся, мол, вот, она человека убила. Да как она смела руку поднять! Но я думала: они же ничего не знают, их надо прощать.

        - Мне в 91-ом году столько откровений было, такие со мной чудеса происходили по Божьему соизволению, а до этого я еще три года епитимью исполняла, на коленях молилась, так что все эти измышления отскакивали от меня, как от стенки горох. Но было, организм однажды отреагировал на эту клевету. В трех номерах "Нового Петербурга" было написано, что я агент КГБ. Я была на кухне, дома, рвала и метала, и думала вот, сейчас я пойду, подам в суд на этого клеветника. И у меня отнялась нога. Я по стенке кое-как дошла до дивана. Такой радикулит дикий на нервной почве меня схватил, что целый месяц я не выходила из дома. За это время я остыла, перегорела и подумала: я не пойду никуда, но Господь знает истину. Я просто им не отвечаю и они этим пользуются.

        - Скажите пожалуйста, судя по вашей книге, открылись новые обстоятельства дела. Ученые-судмедэксперты дали предварительную (подчеркнуто С.П.) оценку случившегося, где ваша вина опосредованная. Как идет дальнейшее разбирательство, когда будут расставлены все точки над "i"?

        - А что Бог даст. Но процесс пошел и его не остановить. Юрий Александрович Молин, этот ученый-патологоанатом с мировым именем, только подтвердил мои догадки. Он подтвердил, что Рубцов скончался от сердечного приступа. А в комиссии будут уже врач-кардиолог, невропатолог, это уже побочная. Молин уже свое заключение сделал. Оказывается, у Рубцова было огромное сердце, огромных размеров, было неравномерное распределение крови. Это данные Вологодской судмедэкспертизы, но тогда не придали этому значения, или, наоборот, это скрыли. Молин говорит, что экспертиза была проведена неграмотно.

        - То есть, что мешало уже сложившейся версии, не замечалось или отметалось?

        - Да. В потасовке я укусила Рубцова за руку, сильно, до крови. Это укус невозможно было не заметить, но экспертиза его не указала, потому что он говорил о моей самообороне. Они хотели мне умышленное убийство приписать и они это сделали - 103-я статья. В заключении я провела 5 лет и 7 месяцев, но без трех дней.

        - Будет ли Молин проводить повторную экспертизу и говорит ли он о каких-то сроках?

        - Это не от него зависит. Нужно действовать через суд: я со своим адвокатом. Посмотрим, что Бог даст. Но сама в себе я успокоилась, он умер не от моей руки. Я все-равно виновата, косвенно. Надо было молиться, у нас были иконы, теперь я это понимаю.

        - Вы видите Рубцова во сне?

        - Недавно видела. Не что-то яркое, определенное, а чувство, сознание, что он рядом, что он живой. Рубцов приходил ко мне еще в колонии. У нас кровати были сдвинуты, по две кровати ставили рядом. И мне приснилось, будто Рубцов перелезает через соседнюю кровать ко мне, ласково меня касается. Я просыпаюсь соседка свернулась в изножии своей кровати, вся в комок сжалась. Я трясу ее:"Оля, Оля, ты что?" Знаешь, говорит, мне приснилось, будто через меня покойник перелезает...

        - Вам тяжело встречаться с публикой?

        - Нет. У меня нет запретных тем. Я иду всегда к людям с открытым сердцем. Не знаю, как воспримут люди мои стихи и книгу о Рубцове, знаю одно: я не на йоту не слукавила.

        - С Людмилой Дербиной мы очень много говорили о том, что есть истина, а что клевета. С негодованием отнеслась она к одной из публикаций в газете "Вологодская неделя", с очередными "откровениями" по поводу ее пребывания в колонии. Намеренно опускаю эту часть диалога, потому что не хочу уподобляться стилю той газеты и потому, что ничто не сравнимо с той казнью, на которую она сама себя приговорила. Не зря сборник ее стихов назван "Крушина" - крушить, крушение? (Прочтите, прежде чем осуждать, он есть в нашем литературном музее). Как не хочу и посыпать позолотой ее образ. Она избранница рока, но слепого ли? Даже сейчас в ней чувствуются отголоски огромной беспокойной силы, некогда привлекшей зверя. Но если мы не оставляем надежды на спасение другим, разве мы можем надеяться на то, что оно будет даровано нам?


Источник: газета "Правда Севера" (Архангельск) - 03.11.2001

 

наверх Rambler's Top100

Спонсирование и хостинг проекта осуществляет компания "Зенон Н.С.П.".