Людмила Дербина - Виктору Астафьеву

Когда я получил это письмо для публикации в газете, долго думал: печатать или нет? И сейчас не знаю, прав ли я, публикуя открытое письмо Людмилы Дербиной писателю Виктору Астафьеву.

Каждый из них по своему неправ, и в жизни, и в своих воспоминаниях. У каждого своя неостывшая злость, у каждого желание как-то выгородить и облагородить себя. О сложных отношениях Николая Рубцова, особенно последние полгода его жизни, с семьей Астафьевых знает вся литературная Вологда, но Виктор Петрович любит резать правду-матку о других, о себе же — побаивается. Хотя, по-христиански, пора бы уже по возрасту более смиренно относиться к себе самому. Этого же христианского раскаяния не хватает и в ответе Людмилы Дербиной. Может, время нынче такое: никак не могут люди успокоить души свои? Или характеры наших героев такие?

Вроде бы пишет Людмила Дербина: "Я покаялась перед Богом. Три года исполняла епитимью. За утренней молитвой всегда поминаю Николая..."

Господь каждому разбойнику дает возможность покаяния, из Савла превратиться в Павла. Возможно было такое христианское смирение и для Дербиной. Но — не смирилась. Я не врач, и не патологоанатом, и не прокурор. Но если сама же "пошла в милицию и всю вину взяла на себя. Сказала это роковое слово "задушила"...", понесла наказание, то зачем же сейчас не христианское смирение и покаяние мы слышим от Дербиной, а бессмысленные и суетные попытки оправдания. Даже если бы в результате ее усилий Николай Рубцов не был бы удушен, а "умер от инфаркта сердца", уменьшилась бы ее вина перед Богом? Не думаю. Да и какой смысл был патологоанатому делать ложную экспертизу? Не такой уж начальник был Николай Рубцов, чтобы прокуратуре и суду надо было придумывать неправду. Скорее наоборот: уже в милиции охотно бы сразу замяли дело, если бы была такая возможность.

Значит, все та же гордыня сидит до сих пор в Людмиле Дербиной, гордыня, удивительно схожая с гордыней самого Виктора Астафьева.

Смирись, гордый человек. Глядишь, и добра тогда в России чуть больше будет. Мне бы хотелось узнать мнение самих вологодских писателей, близких друзей Николая Рубцова, о публикациях Виктора Астафьева и Людмилы Дербиной.

Владимир БОНДАРЕНКО


Виктор Петрович!

Давно приучаю себя не реагировать на камнепад клеветы, который сыплется на меня вот уже почти 30 лет. Да вот не получается. Все во мне восстает, хотя давно бы надо быть по-христиански смиренной и молиться за обидящих и ненавидящих меня.

Вот, наконец-то, и Вы публично высказались в газете "Труд" (27.01.2000 г.) и заклеймили подлую убийцу Николая Рубцова. Я читала и не удивлялась, потому что давно поняла Вашу суть: Вы навеки уязвленный человек, в Вас живет неиссякаемая злоба на весь человеческий род, которому Вы все мстите и мстите за пинки, которые некогда получили. Теперь-то, уж давно обласканному властями, осыпанному всеми возможными наградами и премиями, надо бы подобреть, если уж не милосердным, то хотя бы снисходительным быть к людям и их человеческим слабостям. Но Вы обязательно должны кого-то унижать, кого-то жестоко высмеивать, хотя бы походя, но куснуть, ужалить. Вы как писатель далеко идете в художественном вымысле в своих романах. На то они и романы. Но художественный вымысел о конкретных людях может называться только одним именем. Ложь должна называться ложью.

Давайте-ка разберем Вашу статью "Гибель Николая Рубцова" и кое-что уточним в ней, поскольку я еще живая и могу напомнить Вам то, что вы с течением времени, может, и подзабыли уже. Ясно одно, что мне придется защищать от Ваших, мягко сказано, "неточностей" не только свое достоинство, но и память Николая Рубцова.

Вы пишете, что были в квартире Рубцова накануне трагедии: "... Дома были оба и трезвые... — Когда сочетаетесь-то? Они назвали число. Выходило через две недели после крещенских морозов".

Но Вы в январе 1971 года у нас не были. При мне в квартире Рубцова Вы были единственный раз в феврале 1970 года. Вы пришли к нам вечером в длиннополом пальто, в таких интересных сапогах, у которых голенища были, как валенки. Вы даже не разделись. Расстегнув пуговицы пальто, Вы присели на стул. Речь шла в основном о Вас, о том, какой Вы умудренный жизнью человек: прошли войну, все видели-перевидели, все испытали и теперь уже на три аршина в землю видите все. Минут через 15-20 Вы ушли, так и не встав ни разу со стула.

Естественно, что никакого диалога о сроках нашего бракосочетания быть не могло, поскольку в то время даже и речи не заводилось на эту тему между нами, то есть между Рубцовым и мной. Заявление в ЗАГС мы подали 8 января 1971 года, а день бракосочетания нам назначили на 19 февраля, т. е. от крещенских морозов до этого дня выходило не две недели, а ровно месяц.

"Дома были оба и трезвые". Сразу же делается акцент на то, что в квартире проживают двое пьяниц. У меня к Вам вопрос: "А Вы меня когда-нибудь видели пьяной?" Слава Богу, проблемы с алкоголем у меня никогда не было за всю мою жизнь.

"...Из неплотно прикрытого шкафа вывалилось белье, грязный женский сарафан и другие дамские принадлежности ломались от грязи". Более страшного оскорбления для женщины быть не может. Но у Рубцова в квартире шкафа никогда не было. Да и зимой 1970 никаких моих дамских принадлежностей быть не могло. Мы жили раздельно, и я была в гостях у Рубцова, а все мои вещи, естественно, остались дома.

"...Изожженная грязная посуда была свалена в ванную вместе с тарой от вина и пива. Там же кисли намыленные тряпки, шторки-задергушки на кухонном окне сорваны с веревочки..." А когда это всё Вы успели рассмотреть своим зорким глазом, не вставая со стула? Через стену, что ли? И зачем посуду валить в ванную, когда есть на кухне мойка для этого? И зачем тару от вина туда же бросать? И намыленные грязные тряпки Вам глаза застили, и ни одного-то светлого пятнышка не было в этом вертепе. И все это нагромождение грязи понадобилось Вам для того, чтобы притворно пожалеть бедного поэта и нещадно унизить меня: "Ох, не такая баба нужна Рубцову, не такая. Ему нянька иль мамка нужна вроде моей Марьи".

Не знаю, как насчет Марьи, но однажды в разговоре на житейские темы Рубцов сказал: "Астафьевы хотели выдать за меня свою Ирку". Я изумилась: "Да полно! Это тебе показалось!" Он даже обиделся: "А чем я плох? Поэт, красавец, богач!"

Свою статью Вы начали с того, что встретили еле живого знакомого врача, который оперировал Николаю руку. Да, это врач по фамилии Жила, и Коля был очень ему благодарен за его уникальную операцию. Вы пишете, что навещали Колю в больнице и даже приносили ему гостинец, 2 огурца (так Вы пишете в письме к Старичковой), и почему-то уже 3 огурца (так вы указываете в данной статье). Рубцов рассказывал мне, что его навестил Романов. Но о Вашем посещении он даже не заикнулся ни разу.

В письме к Старичковой (Источник: Николай Рубцов "Звезда полей". Сост. Л. Мелков. М., Изд-во "Воскресение", 1999 г. Стр. 592) Вы пишете "Я первый, принеся в больницу ему пару огурчиков (огородных), купленных в Москве, услышал стихи "Достоевский", "В минуты музыки печальной", "У размытой дороги", "Ферапонтово" и еще какие-то, сейчас не вспомню уж, которые он тут, в больнице, сочинил и радовался им и тому, что я радовался новым стихам до слез, и огурчикам первым он обрадовался, как дитя..." Ах, ах... Сколько радости!

Да вот нестыковочка получается, Виктор Петрович, и вот какая: все перечисленные Вами стихи были написаны уже давным-давно и все в разные годы: "В гостях" или, по-вашему, "Достоевский" — 1962 год; "В минуты музыки печальной" — 1966 год; "У размытой дороги" — 1968 год; "Ферапонтово" — зима, 1970 год. В больнице Николай написал единственное стихотворение "Под ветвями больничных берез".

Как же так, Виктор Петрович?

Вообще, при личных встречах с друзьями Николай стихи, тем более старые, никогда не читал. Ну, уж если сильно попросят. Он любил беседовать, юморить, что-нибудь смешное слушать. Еще мне очень странно, что вы даже не упомянули о его больничной внешности. Как Вы упустили это, чтобы лишний раз не поиздеваться над его жалким видом в огромном синем халате, с шапочкой из газеты на голове? Создается впечатление, что Вы его вообще не видели. Во всяком случае, это не Ваш стиль. Ваш стиль вот он: "... хамство и наглость, нечищенные зубы, валенки, одежда и белье, пахнущие помойкой..." Бр-р-р... так мерзопакостно еще никто Рубцова не живописал. Сколько же затаенно-жгучей иезуитской ненависти в этом описании!

"Люди-верхогляды, "кумовья" по бутылке и видели то, что хотели увидеть, и не могли ничего другого увидеть, ибо общались с поэтом в пьяном застолье, в грязных шинках... Бывало, и спаивали его, бывало, и злили, бывало, ненавидели, бывало, тягостно завидовали. И мало кто по-настоящему радовался. Радовались мы с Марией Семеновной..." Да-а-а… "Свежо предание..."

Во всяком случае, я точно знаю, что Вашему "радению" сам Рубцов не радовался. Он был с Вами очень осторожен. Разве могла обмануть его неимоверно могучая интуиция, утонченная проницательность истинного поэта? Любую фальшь он тут же замечал. Зная Ваш пиетет к высокому областному начальству, он Вас остерегался. Правда, однажды, не выдержав, сорвался, назвав Вас "обкомовским прихвостнем". Вы же были с Рубцовым в длительной ссоре. Разве не так? Так что не надо лгать о Ваших якобы идиллических с ним отношениях.

Скажу более: мы с Колей в Вологде были изгоями. Если до меня его жизнь заполняли какие-то иногда случайные люди, было какое-то общение с собратьями по перу, то после встречи со мной все это для него стало совершенно необязательным. Я заменила ему всех, увела от всех. Это было невероятное мученическое взаимопроникновение друг в друга. Наши миры соприкоснулись, и очарование было велико. Естественно, что мне не простили это тотальное завладение Рубцовым его "друзья". А Рубцов нашел во мне не только мощную обратную связь своим мыслям, переживаниям, но прежде всего женщину, наверное, красивую для него женщину. Он говорил мне: "Люда, ты так стройно живешь, не пьешь, не куришь". В вопросе о женитьбе он был очень разборчив, даже крайне щепетилен. Осознавая свою драму пьющего человека, на женщине пьющей и курящей, да еще неряхе он никогда бы не женился.

Да, с нами стряслась беда. Не выдержала я пьяного его куража, дала отпор. Была потасовка, усмирить его хотела. Да, схватила несколько раз за горло, но не руками и даже не рукой, а двумя пальцами. Попадалась мне под палец какая-то тоненькая жилка. Оказывается, это была сонная артерия. А я приняла ее по своему дремучему невежеству в медицине за дыхательное горло. Горло его оставалось совершенно свободным, потому он и прокричал целых три фразы: "Люда, прости! Люда, я люблю тебя! Люда, я тебя люблю!" Сразу же после этих фраз он сделал рывок и перевернулся на живот. Еще несколько раз протяжно всхлипнул. Вот и все.

Буквально до последних лет для меня было загадкой, почему он умер. Но теперь я, наконец, поняла, что он умер от инфаркта сердца. У него было больное сердце. Во время потасовки ему стало плохо, он испугался, что может умереть, потому и закричал. Сильное алкогольное опьянение, страх смерти и еще этот резкий, с большой физической перегрузкой рывок — все это привело к тому, что его больное сердце не выдержало. С ним что-то смертельное случилось в момент этого рывка. После этого рывка он сразу весь обмяк и потерял сознание. Разве могли два моих пальца, два моих женских пальца сдавить твердое ребристое горло? Нет, конечно! Никакой он не удавленник, и признаков таких нет. Остались поверхностные ссадины под подбородком от моих пальцев, и только. А я тогда с перепугу решила, что это я задушила его, пошла в милицию и всю вину взяла на себя. Сказала это роковое для себя слово "задушила". Делу был дан ход. Все вологодские писатели, и Вы в том числе, изначально отказались от меня. К сожалению, отказались и от правды. Вот тогда я и вспомнила Николая: "Если между нами будет плохо, то они все будут рады". Все вы способствовали тому, чтобы меня засудили, не пожалели моего маленького ребенка. Никто не возвысил голос в мою защиту. Ни у кого не было даже попытки разобраться в истинности случившегося. Ну хорошо. Отбарабанила я почти 6 лет, туберкулез легких заработала. Чудом выжила. С Божьей помощью выздоровела. Но меня не оставили в покое. Началась беспрецедентная травля, которая продолжается до сего дня. Вы, писатели, изначально оболгали меня, и эта ложь являет миру все новые и новые версии "убийства" Рубцова. Договорились до того, что я агент КГБ, что я была подослана к Рубцову. Вот уже почти 30 лет нет предела глумлению надо мной. Ваша статья — неоспоримое свидетельство этого глумления. Но с таким высокомерным презрением, с таким цинизмом никто не врал ни о Рубцове, ни обо мне.

Да, я издала книжку своих стихов в провинциальном "райгородишке" Вельске. Неважно где, важно что. Знали бы вологодские, какой сюрприз я им преподнесу, — и типографию разнесли бы по кирпичику. Но опоздали. Сильно не понравилась им моя "Крушина". И на костре сжигали ритуально, и колючей проволокой оплетали. Но еще рабочие типографии, прочитав в гранках мои стихи, в знак признательности сделали сами и подарили мне роскошный фотоальбом с дарственной надписью. "Крушине" посвящено более десятка стихотворений. Я получаю множество писем, люди плачут над моими стихами, мои стихи уже поют. О книжке стихов из "райгородишка" уже давно знают за океаном, в Америке. Ваша похвала мне как поэту что-то запоздала. Все исходящее из Ваших уст для меня уже ничего не значит. О том, что я не бездарна, Вы знали еще в 1969 году. Вы надеялись, что испытания Вами мне присужденные, уничтожат во мне дар поэта. Но не Вами он дан, не Вам его и отнимать. Все эти годы Вы намеренно замалчивали мое имя. Вы ждали от меня покаяния. Я покаялась перед Богом. Три года исполняла епитимью. За утренней молитвой всегда поминаю Николая. И во мне не перестает звучать его голос: "Что бы ни случилось с нами, как бы немилосердно ни обошлась с нами судьба, знай: лучшие мгновенья жизни были прожиты с тобой и для тебя". А Вам я отвечу словами апостола Павла: "Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы, или как судят другие люди... Судия же мне Господь".

Мудрый человек Александр Володин, наш с Вами современник, как-то сказал: "Если у вас отнимут все, живите тем, что осталось. Стыдно быть несчастливым". А я добавлю: 

Не мил мне удел человека,
размолотого на корню.
Во всех унижениях века
достоинство сохраню.

Людмила ДЕРБИНА

5 февраля 2000 года
г. Санкт-Петербург


Публикуется по газете "Завтра" (№6(36) - 28.03.00).